Эдуард Анатольевич ХРУЦКИЙ
   ИСТИНА

                                  Роман



                                  Пролог

                    1943 г. ВАРШАВА. НОВЫЙ СВЯТ. ДОМ 5

     - Продолжайте, продолжайте. Сидите.
     Полковник Смысловский махнул рукой: мол, что вы, полноте, мы же не на
строевом смотре.
     - Я слушаю с большим интересом, Рискевич. Кстати, я так и не собрался
вас спросить: почему вы были капитаном Королевской югославской армии?
     - Вы позволите курить, господин полковник?
     - Конечно.
     Начальник Белорусского отдела <Зондерштаба-Р> капитан Рискевич достал
пачку сигарет, на которой теснились башни минаретов, щелкнул зажигалкой.
     - Турецкие, - полковник взял пачку, раскрыл, понюхал. - Чудный табак.
Какой запах!
     - Прошу, господин полковник.
     - Нет,  воздержусь.  Стараюсь курить  как  можно  меньше.  Поэтому не
достаю хорошего табака. Курю немецкие. Так что с югославской армией?
     - Мне было пять лет, когда мы попали в Югославию.
     - Ваш отец служил у Врангеля?
     - Да. Знаете, дети эмигрантов любят таинственно говорить, что их отцы
камергеры и  тайные советники.  Мой  отец был штабс-капитаном.  Но  тем не
менее он был специалист,  личный механик генерала Ткачева. Лучшего летчика
России.  Ткачев перешел на службу к югославам и взял моего отца. Я окончил
кадетский корпус, потом училище.
     - Потом вас завербовали мы?
     - Да. Когда началась война, я начал работать в абвере.
     - Ну  что  ж.   Мы  уклонились  от  главной  темы.   Но  меня  всегда
интересовали такие люди,  как  вы.  Странное время,  странные человеческие
судьбы.
     Полковник  Смысловский  покривил  душой.   Он  знал  все  о  капитане
Рискевиче.  Как,  впрочем,  и  о  других сотрудниках всех четырех отделов,
входящих в  структуру <Зондерштаба-Р>,  или  иначе  Особого штаба  Россия,
который  он  возглавлял с  сорок  первого  года.  Начальник второго отдела
контрразведки по  личному  составу обер-лейтенант Бондаревский не  зря  ел
свой хлеб.
     И  капитан Рискевич прекрасно знал это.  Но начальство предложило ему
сегодня такую форму отношений, и он принял ее.
     - Господин полковник,  давайте пройдем в  аппаратную,  там вы сможете
услышать запись разговора.
     - Пожалуй.
     Рискевич встал.  Высокий, стройный, черные волосы разделял аккуратный
пробор.
     <А он красив,  -  подумал полковник. - Красив, обаятелен, умен. Таких
любят женщины, да и мужчину он вполне может расположить>.
     В  приемной навстречу им  вскочил из-за стола адъютант шефа лейтенант
Хмельневский.
     - Я в аппаратной, - бросил полковник.
     Шли они по слабо освещенному  коридору,  да  и  зачем  яркий  свет  в
<Восточной строительной фирме Гильген>. Именно эта вывеска была привинчена
к дверям дома.
     - Как вам удалось записать разговор? - спросил полковник.
     - Он влюбился в женщину, нашего агента. Она пригласила его к себе, мы
и установили эту громоздкую технику. Наш разговор записан на пластинки, ну
а потом перевели уже на пленку.
     - Я послушаю первоисточник.
     Сначала раздалось шипение,  потом  звук,  похожий на  хлопанье двери,
потом усиленный техникой голос Рискевича.
     - Вы, наверное, удивились, увидев меня здесь?
     Опять шипение и длинная пауза.
     - Ну что же вы молчите?
     - Кто  вы?  -  спросил человек после  длинной паузы.  Голос  его  был
встревоженным и ломким.
     - Не  доставайте пистолет.  Он  все  равно  не  стреляет.  Неужели вы
думаете,  что я настолько глуп, что не предусмотрел этого? И не бледнейте,
я  не  из  команды безопасности.  Иначе вас бы  взяли у  дома,  отвезли на
Жолнежскую,  5.  А  там...  Впрочем,  что я  вам рассказываю,  вы  же сами
прекрасно понимаете - что там.
     - Кто вы?
     - Не нервничайте.  Хотите сигарету?  А  выпить?  У  меня с собой есть
неплохой коньяк.
     Опять длинная пауза. Потом вновь голос Рискевича.
     - У  вас  есть право выбора.  Или  мне  придется отдать вас  людям из
службы безопасности,  и  они  выкачают из  вас  все.  Или вы  соглашаетесь
сотрудничать с  военной разведкой,  то есть со мной,  и отдаете мне людей,
которых должны встретить завтра.
     - Я не сделаю этого.
     - Не торопитесь.  Вам всего двадцать лет.  Я знаю, вы любите женщин и
жизнь красивую любите.  Как вы жили? Вспомните. Я не намного старше вас, а
уже  увидел,  что  такое подлинная жизнь.  Жизнь,  когда ты живешь не ради
догматических химер,  а  ради  себя.  Человек  должен  иметь  деньги,  это
независимость и удовольствия.  Понимаете?  Вы умрете, и никто не узнает об
этом.  А те, кто послал вас сюда, будут хорошо есть, сладко спать и любить
своих  баб.  А  вы умрете не просто,  вы погибнете как предатель,  об этом
позаботимся мы.  Вас проклянут ваши родные,  для которых Надымские  лагеря
станут недоступной мечтой.
     - Ну, а если я скажу?
     - Свобода,  полная  свобода.  Хотите  оставайтесь у  нас,  уезжайте в
Европу, живите там. Хотите в лес, к своим...
     - Стоп, - сказал Смысловский.
     Оператор поднял звукосниматель проигрывателя.
     - Вы взяли его на страхе.
     - Да. Но он очень хотел жить, этот молодой человек.
     - А что же дальше?
     - Дальше,  -  Рискевич усмехнулся,  -  дальше он сдал нам опергруппу,
<пианиста>. И мы отпустили его в лес.