Лев Куклин. Операция "снег"

---------------------------------------------------------------
 © Copyright Лев Валерианович Куклин, 1984
 Издательство "Детская литература" 1984 г.
 В книгу внесены авторские правки
---------------------------------------------------------------


        КАК Я НАУЧИЛСЯ ЧИТАТЬ

     Мне  было почти  пять лет,  мужичок  я вырос вполне самостоятельный и в
очаг не ходил. Этим  полузабытым ныне словом в далекие  предвоенные  годы, в
середине тридцатых, обозначалось не место, где разводится огонь  и готовится
пища, а детское дошкольное заведение,  нечто вроде нынешнего  детсада. Может
быть, тем  самым тогдашними  воспитателями  подразумевалось, что тепло и уют
домашнего очага  детям должен заменить  очаг, так  сказать, коллективный? Не
знаю... Воспитатели любят менять названия, ничего не меняя в своей сути...
     Итак, я оставался дома один на целый день. Не скажу, что я рос таким уж
законченным  индивидуалистом:  квартира  наша была  огромной,  коммунальной,
комнат на шестнадцать. Правда, в каждой комнате стояли отдельные очаги тепла
и  уюта  - красивые  кафельные  печи,  а  в самой  большой  комнате,  бывшей
адвокатской  гостиной, которую занимала  другая семья, был даже превосходный
мраморный  камин.  Но  в  дальнем  конце  квартиры,  в  ее  таинственных, не
исследованных мною до конца широтах и глубинах,  где, по-моему, люди были не
знакомы с живущими на противоположном конце, проживали другие дети... Иногда
мы   сталкивались  на  нейтральной  полосе,   возле  мест   так  называемого
общественного пользования: возле входной двери  или на обширной, необозримой
кухне, где на раскаленной плите всегда кипели баки  с бельем, а сквозь клубы
пара слышалось гудение полутора десятков примусов.
     Мы вступали  в быстрые товарно-вещевые отношения  в виде обмена  марок,
фантиков,  кукол  или  пистонов.  Иногда мы  играли  до  тех  пор,  пока  не
вмешивались взрослые.
     На  кухню  я  выплывал  и по  другим, более  прозаическим  надобностям.
Разумеется,  хитроумными техническими  приборами типа примуса  или керосинки
пользоваться мне не разрешалось. Утром мама кормила меня завтраком и уезжала
на работу, оставляя на обед холодные котлеты и  клюквенный кисель или компот
в кружке.  Суп  же  в  маленькой  кастрюльке  стоял  на  кухне,  и  мне  его
подогревала старушка-соседка. Поэтому перед  положенным для кормежки часом я
аккуратно приходил на  кухню,  где  она  обычно суетилась, чтобы  помочь  ей
подкачать примус.  Это  была  моя настоящая взрослая обязанность,  которую я
унаследовал с разрешения отца и которой очень гордился.
     По квартирным коридорам можно  было спокойно разъезжать на трехколесном
велосипеде, что я иногда,  особенно в  дождливую  погоду,  и делал.  Правда,
никакого  удовольствия от этого  занятия я не  получал,  потому что издавать
пронзительные крики, как на улице, и непрерывно звонить при этом в блестящую
чашечку звонка строжайше  запрещалось. Нервные соседки вполне были  способны
оттащить  тебя  за  ухо  в  твою  комнату,  чтоб  не  высовывался,  а  потом
пожаловаться  маме... Мама работала  целыми днями,  мне было ее  жалко и  не
хотелось огорчать.
     Поэтому большую часть времени я спокойно занимался своими мальчишескими
делами  на  подвластной мне суверенной  территории.  Больше  всего  я  любил
рисовать. Мать  приносила  мне с работы для этой цели обрезки  великолепного
чертежного  ватмана,  и  до  сих пор прикосновение  акварельной  кисточки  к
пустынному,  прохладному от белизны, сияющему нетронутостью  пространству  и
первый цветной мазок, первый след на его поверхности вызывают у меня сладкое
состояние восторга.
     А краски у меня были удивительные: в большой жестяной коробке, каждая в
своем  симпатичном фарфоровом  корытце,  а когда  к  ним -  на  самом  конце
кисточки  -  я  подносил капельку  воды, они  пахли...  Мое  раннее  детство
нерасторжимо  связано  с этим непередаваемым запахом  акварельных красок.  В
коробке  лежали еще две  плоские прямоугольные фарфоровые  пластины с  двумя
круглыми  углублениями,  словно  бы от  вдавленных  в снег пятаков.  В  этих
круглых ванночках  полагалось разводить краски. Я  с особенным удовольствием
отмывал эти ванночки после  рисования под большим  сияющим медным  краном  в
нашей  ванной:  плиточки и  углубления  в  них  снова становились  белыми  и
прямо-таки похрустывали под моими пальцами от чистоты.
     Больше  всего  мне  нравились  почему-то  две  краски:  лимонно-желтая,
точь-в-точь  как  цвет  крылышек бабочки-лимонницы,  и фиолетовая. Последней
краски я  даже, пожалуй, немного побаивался и  употреблял  редко, всякий раз
следя с особенным замиранием, когда на листе  вдруг начинал проявляться этот
таинственный  глубокий оттенок.  Пожалуй,  в  природе он  иногда  неожиданно
возникает на лепестках  анютиных глазок, но  не тех, бледно-голубых, чахлых,
случайных дачных растениях, а  в  редких  исключениях  тщательного  отбора и
селекции проступает нежданно этот бархатистый королевский цвет...
     Рисунков  за  время отсутствия  отца скопилось  прямо-таки  потрясающее
количество.  Я мог  спокойно  спать  на  них  вместо  матраса...  Во  многих
акварельных корытцах на дне стали проявляться угрожающие проплешинки: краски
кончались... В это самое время необыкновенно удачно, как дружно считали мы с
мамой,  вернулся  с зимовки папа. Он  прилетел  с острова Врангеля, - к тому
времени я знал на специальной карте Арктики все полярные острова! - вернулся
большой,  бородатый, веселый и шумный, и в  нашей комнате сразу стало тесно.