Себастьен Жапризо.
    Долгая воскресная помолвка

 -----------------------------------------------------------------------
 eatie Jariot. U log dimache de fiacaille (1991).
 Пер. с фр. - А.Брагинский.
 ellcheck y HarryFa.
 -----------------------------------------------------------------------


 - Взгляни-ка на дорогу! Кого ты там видишь?
 - Никого, - ответила Алиса.
 - Мне бы такое зрение,  -  заметил Король с
 завистью. - Увидеть Никого! Да  еще  на  таком
 расстоянии... А я против солнца и настоящих-то
 людей с трудом различаю!
 Льюис Кэрролл, "Алиса в Зазеркалье"



В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ

 Жили-были пять  французских  солдат,  которым  на  роду  было  написано
воевать.
 У первого, в прошлом разбитного, веселого парня, на шее болталась бирка
с номером 2124, выданная призывным пунктом в департаменте Сена. А на ногах
были сапоги, снятые с немца. Теперь эти сапоги,  увязая  в  окопной  жиже,
шлепали из одной траншеи в другую, через забытый Богом  лабиринт,  ведущий
на передовую.
 Следуя друг за другом и спотыкаясь на каждом  шагу,  со  связанными  за
спиной руками, все  пятеро  шли  к  передовой.  Их  вели  люди  с  ружьями
наперевес из траншеи в траншею, навстречу вечерним сполохам  -  хлюп-хлюп,
чавкали по грязи сапоги, снятые с немца, - мимо первых линий окопов,  мимо
дохлой лошади, мимо брошенных ящиков  с  боеприпасами  и  разного  другого
похороненного под снегом хлама.
 В те первые дни первого месяца 1917 года выпало много снега.
 Номер 2124 брел по траншеям, с  трудом  вытаскивая  ноги  из  грязи,  и
подчас кто-нибудь по доброте душевной помогал ему, схватив то за рукав, то
за полу старой, задеревеневшей от холода шинели.
 А еще были лица.
 Десятки, сотни лиц,  заляпанных  грязью,  повернутых  в  сторону  узких
траншейных переходов, провожающих безмолвными  взглядами  пятерку  усталых
солдат, через силу тащивших свои тела - все дальше, все вперед, в  сторону
передовой. В блеклых вечерних сумерках они смотрели  из-под  касок  поверх
поваленных деревьев и гор развороченной  земли,  их  глаза  на  заляпанных
грязью лицах не отрывались от этих пятерых со связанными за спиной руками.
 В совсем еще недавние прекрасные деньки этот номер  2124,  по  прозвищу
Эскимос, но отзывавшийся и на кличку  Бастилец,  был  столяром,  обтесывал
рубанком доски, а в промежутках между  двумя  готовыми  кухонными  шкафами
отправлялся пропустить стаканчик белого сухого вина к Малышу Луи на  улицу
Амело в Париже. Каждое утро он обматывал живот длинным фланелевым  поясом.
Один раз, два, три раза. Окна  его  комнаты  выходили  на  крытые  шифером
крыши,  над  которыми  проносились  стаи  голубей.  А  в  постели   лежала
черноволосая девушка, говорившая... - так что же она говорила?
 Осторожно, не оборви провод.
 С непокрытыми головами, траншеями на передовую шли  пятеро  французских
солдат со связанными размокшей и задубевшей, как  и  их  шинели,  веревкой
руками, которым на роду было написано воевать.
 И  когда  они  проходили  мимо  других  солдат,  кто-нибудь  обыденным,
участливым тоном просил их не споткнуться о провод и не оборвать его.
 Он был столяром, военный трибунал судил его  за  умышленный  самострел.
Так они решили, обнаружив на  его  раненой  левой  руке  следы  пороха,  и
приговорили к смертной казни. Но на самом деле все было не так.  Он  хотел
вырвать седой волос на голове, а ружье, к  тому  же  не  его  собственное,
внезапно выстрелило, ибо на всем протяжении от моря на севере  до  гор  на
востоке в лабиринтах окопов, вырытых человеком, поселился дьявол. Так он и
не сумел вырвать седой волос.
 В 15-м году его наградили: упомянули  в  приказе  и  выдали  деньги  за
пленных.  Троих.  Первый  был  взят   в   Шампани.   С   поднятыми   вверх
растопыренными руками, рыжим растрепанным клоком  волос  над  глазами,  он
говорил по-французски. Он говорил... - так что же такое он говорил?
 Осторожно, не оборви провод.
 Двое других пленных остались рядом  с  одним  из  своих,  умиравшим  от
неизвестно чего в животе - раскаленного осколка снаряда,  осколка  солнца,
просто осколка. Они ползли, упираясь локтями, под  разбитой  двуколкой,  в
серых, отделанных красным кантом, пилотках, ползли  в  туго  натянутых  на
голову пилотках. В тот день светило солнце, товарищ. Когда  же  это  было?
Где-то в разгар лета 15-го. Однажды он сошел  с  поезда  в  деревне  и  на
перроне увидел пса, лаявшего на солдат.
 Номер 2124  был  резвым  и  крепким  парнем,  со  здоровенными  плечами
трудяги, каким он был и в годы молодости, когда жажда приключений и  задор
толкнули его отправиться в Америку. У него были плечи дровосека,  ломового
извозчика,  золото-добытчика,  делавшие  его  меньше  ростом.  Теперь  ему
исполнилось тридцать семь лет, он  верил  всему  тому,  что  говорилось  в
оправдание происходящего несчастья, всему тому, что теперь  засыпал  снег.
Чтобы не холодно было дневалить, он снял  сапоги  с  немца,  которому  они
больше  не  требовались,  взамен  собственных  старых  разбитых  башмаков,
набитых соломой и газетной бумагой. Его осудили за самострел и еще раз,  к
сожалению, за то, что был выпивши и сделал глупость с  товарищами.  Но  не
стрелял в себя, это совершенно точно.  Был  награжден,  старался  как  все
остальные и теперь никак не мог взять в толк, что же с ним  случилось.  Он
шел во  главе  пятерки,  ибо  был  старше  других,  по  заполненным  водой
траншеям, выставив вперед  свои  могучие  плечи,  провожаемый  безмолвными
взглядами товарищей.