1

Юлиан Семенович СЕМЕНОВ
Рассказы

ДОЖДЬ В ВОДОСТОЧНЫХ ТРУБАХ
ЕЩЕ НЕ ОСЕНЬ...
ГОРЕНИЕ
ГРЕГОРИО, ДРУГ ЭРНЕСТО
ИНФАРКТ МИОКАРДА
ИЗГНАНИЕ ПОЭТА
КАК ЭТО БЫЛО
КОНИ И ЛЮДИ
НОЧЬ И УТРО
ПРОЩАНИЕ С ЛЮБИМОЙ ЖЕНЩИНОЙ
СКОРЦЕНИ - ЛИЦОМ К ЛИЦУ
СТАРИК В ПАМПЛОНЕ
СТАРИК В МАДРИДЕ
В ГОРАХ МОЕ СЕРДЦЕ...


                         Юлиан Семенович СЕМЕНОВ

                        ДОЖДЬ В ВОДОСТОЧНЫХ ТРУБАХ

                                 Рассказ



     Когда появлялось солнце,  лед делался синим.  И Переславль-Залесский,
разбросанный по  другому берегу Плещеева озера,  тоже становился синим.  И
купола  церквей,  поставленных здесь  еще  Александром  Невским,  калились
изнутри переливно-синим цветом,  будто отгоревшие костры.  А  когда солнце
пряталось за облака,  все менялось:  лед казался грязно-серым, город почти
переставал быть виден,  а купола ближних церквей делались жухлыми,  и было
видно, как над ними черными точками кружат вороны.
     Степанов любил   эту  раннюю  солнечную  тишину  на  рыбалке.  И  все
остальные рыбаки,  приплывшие сюда, тоже любили тишину. И когда за спиной,
возле  камышей,  загремел  низкий бас,  Степанов удивленно дрогнул лицом и
обернулся.  Громадный краснолицый мужчина остановился метрах в  десяти  от
лодки Степанова. Он воткнул у носа лодки корявый, непомерно длинный шест и
заорал:
     - Смотрите, здесь же песок чистой воды. У вас поплавок похож на вымя!
Какой спуск надо давать, приятель?! А вон под берегом абстракционист сидит
- с бородой и в шляпе! У меня суставы распухли, как штатное расписание!
     - Тише! - попросил Степанов, сморщившись. - Вы ж всю рыбу распугаете.
     - Это люди пугливы, а рыбы полны наивного героизма.
     - Тем не менее, пожалуйста, потише.
     - Что  вы  шептун  какой?!  Сейчас надо  громко жить,  во  весь,  что
называется, голос...
     <Идиот, - подумал Степанов, - жизнерадостный, наивный идиот>.
     - Кстати, милейший, у вас много мотыля? Меня зовут Михаил Иванович! А
вас? Понимаете, перепутал банку и вместо мотыля взял монпансье. Черт, а?
     - У  меня  мало мотыля,  -  ответил Степанов.  -  Очень хороший клев,
червяк идет быстро.
     - Бросьте! Я ведь вижу: у вас много мотыля.
     - Знаете что, - сказал Степанов, - может быть, вы отъедете в сторону?
     - Рыданье служило ответом,  -  загрохотал Михаил  Иванович.  -  И  не
эгоист ли вы, голубь?
     Он отъехал к лодкам,  которые стояли почти возле самого берега. Лодки
казались врезанными в  черный лист  воды.  Через  несколько минут Степанов
услыхал Михаила Ивановича снова. Тот кричал:
     - Это,  по-вашему,  плотва?!  Это не плотва,  а  килька!  А у вас нет
мотыля?  Не жадничайте,  люди,  я возмещу вам вечером сторицей!  Сестра из
Москвы привезет,  право слово! Какой здесь надо делать спуск? Ваш поплавок
похож на  мину,  любезнейший!  -  Замолчал он  внезапно и  так же внезапно
заорал через час:  - У меня идет акула, а не плотва! Нет, посмотрите, вес,
а?!  Это ж  настоящая Плещеева грязнуха!  У  вас нет безмена?  Не жмитесь,
голубь, я уверен: у вас припрятан безмен!
     Степанов смотрел на  воду и  видел,  как  под днищем лодки в  длинной
траве,  среди  желтых  корневищ  прошлогоднего камыша,  медленно  металась
плотва -  дно здесь было близкое, полметра. В воде рыбы казались длинными,
как торпеды.
     <В каждой рыбе есть что-то от хищника,  -  думал Степанов.  -  Только
карась безобиден и трогателен,  он вроде сказочной золотой рыбки.  А может
быть,  мы для себя выдумываем про хищность.  Чтобы ловить было сподручней.
Говорят,  шахматисты ссорятся друг  с  другом  перед  матчем,  чтобы  злее
играть.   А  охотники,  которые  бьют  тетеревов  на  току,  оправдываются
Писанием,  потому что там вроде бы  говорится:  <птица,  сидящая на земле,
предназначена для человека, а та, которая в небе, - та свята...>
     Рыбы   ходили  вокруг  крючка:   глубина  здесь   невелика,   и   дно
просматривалось будто  через увеличительное стекло.  Рыбы  игриво обходили
красного мотыля,  касаясь его боками.  А та рыба,  которая шла дальше всех
остальных и,  казалось,  никакого внимания на  мотыля не обращала,  вдруг,
сломав  первоначальное направление,  устремлялась  к  мотылю.  И  Степанов
скорее чувствовал,  чем видел, как поплавок уходил под воду - быстро, косо
и   тревожно.   Степанов  несильно  подсекал,   конец   удилища  выгибался
вопросительным знаком, и рыба, став в воздухе маленькой и жалкой, а совсем
не хищной,  резала полукруг: из воды - к груди Степанова, а потом - на дно
лодки.
     <Отчего это  весной такие синие леса?  -  медленно думал Степанов.  -
Видимо,  из  стволов выходит холодная сырость,  и  поэтому стволы чернеют,
воздух по  утрам  серо-розовый.  Наверное,  если  соединить серо-розовый с
черным, получится синий цвет...>
     Выплеснувшись из-за  туч,  солнце  шлепнулось  об  воду,  сделало  ее
тяжелой, темной и литой, растеклось длинными бликами на миллионы маленьких
и  злых солнц,  прокатилось по льду,  лежавшему на середине озера,  и  там
исчезло, словно растворилось.
     Степанов осторожно привстал с  сиденья,  повернулся и сразу же увидел
еще с десяток лодок, поставленных на бритвенно-вороненую гладь воды. Ближе
всех к  нему снова оказался Михаил Иванович.  Тот вроде бы  только и  ждал
момента, когда Степанов обернется.