Юрий Бондарев.
    Юность командиров

   -----------------------------------------------------------------------
   "Собрание сочинений в четырех томах. Том четвертый".
   М., "Молодая гвардия", 1973.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 20 June 2001
   -----------------------------------------------------------------------



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЕЩЕ НЕ СМОЛКЛИ ПУШКИ


1

   Они медленно шли по улице. Снег летел в свете одиноких фонарей, сыпался
с крыш; возле темных подъездов намело свежие  сугробы.  Во  всем  квартале
было белым-бело, и вокруг - ни одного прохожего, как в глухую пору  зимней
ночи. А было уже утро. Было пять часов утра нового, народившегося года. Но
им обоим казалось, что не кончился  еще  вчерашний  вечер  с  его  огнями,
густым  снегом  на  воротниках,  движением  и  сутолокой   на   трамвайных
остановках. Просто сейчас по пустынным улицам спящего города мела, стучала
в заборы и ставни прошлогодняя метелица. Она началась в старом году  и  не
кончилась в новом.
   А они шли и шли мимо дымящихся  сугробов,  мимо  заметенных  подъездов.
Время утратило свой смысл. Оно остановилось вчера.
   И  вдруг  в  глубине  улицы  показался  трамвай.  Этот  вагон,  пустой,
одинокий, тихо  полз,  пробиваясь  в  снежной  мгле.  Трамвай  напомнил  о
времени. Оно сдвинулось.
   - Подождите, куда мы пришли? Ах да, Октябрьская! Смотрите, мы дошли  до
Октябрьской. Хватит. Я сейчас упаду в снег от усталости.
   Валя решительно  остановилась,  опустив  подбородок  в  мех  воротника,
задумчиво поглядела на мутные в метели огни трамвая. От дыхания мех  возле
губ ее  заиндевел,  заиндевели  кончики  ресниц,  и  Алексей  увидел:  они
смерзлись. Он проговорил:
   - Кажется, утро...
   - А трамвай такой унылый, усталый, как мы с  вами,  -  сказала  Валя  и
засмеялась. - После праздника всегда чего-то жалко. Вот и у вас  почему-то
грустное лицо.
   Он ответил, глядя на приближающиеся из метели огни:
   - Я четыре года не ездил на трамвае. Я  хотел  бы  вспомнить,  как  это
делается. Честное слово.
   В самом деле, за две  недели  пребывания  в  артиллерийском  училище  в
тыловом городе Алексей мало освоился  с  мирной  жизнью,  он  был  изумлен
тишиной, он был переполнен ею. Его умиляли отдаленные  трамвайные  звонки,
свет в окнах, снежное безмолвие зимних вечеров, дворники у  ворот  (совсем
как до войны), лай собак - все-все, что давно было полузабыто. Когда же он
один шел по улице, то  невольно  думал:  "Вон  там,  на  углу,  -  хорошая
противотанковая позиция, виден перекресток, вон  в  том  домике  с  башней
может быть пулеметная точка, простреливается улица". Все  это  привычно  и
прочно еще жило в нем.
   ...Первый раз за четыре года ему пришлось  встречать  Новый  год  не  в
землянке с одним мерзлым окошком в синь ночи,  не  на  марше,  трясясь  на
передке  противотанкового  орудия,   не   с   фронтовыми   ста   граммами,
привезенными под праздник старшиной прямо на огневую, а в глубоком тылу, в
незнакомой компании, в которую бог весть  как  вошел  Борис,  однополчанин
Алексея, встречать Новый год и удивляться судьбе:  очень  непривычно  было
это неожиданное мирное веселье после того, как все довоенное будто  кануло
в бездну лет.
   Здесь, в этой студенческой компании, Алексей мало пил  и  не  пьянел  -
было ему неспокойно и не хватало чего-то обыкновенного, простого,  ясного.
Он увидел, вернее, обратил на Валю внимание во время танцев,  когда  Борис
первый с  рыцарским  поклоном  пригласил  ее  и  она  пошла  с  ним,  чуть
покачиваясь на высоких каблуках, что-то смело  и  быстро  говоря  ему,  ее
глаза заблестели улыбкой; и Алексей почему-то также заметил: то,  что  она
танцевала с Борисом, было неприятно хозяйке дома Майе Невской,  худенькой,
с  темными,  как  ночная  вода,  глазами;  она  следила   за   Борисом   с
беспокойством и ожиданием.
   Танец кончился; смеясь и разговаривая, они сели на диван. Валя  как  бы
случайно скользнула по лицу Алексея вопросительным взглядом, и он  услышал
ее голос:
   - А кто он? Этот, весь в орденах?
   - Андрей Болконский в байроническом плаще, -  не  задумываясь,  ответил
Борис и весело подмигнул в его сторону.
   Услышав это, Алексей сначала подумал, что говорили не о нем, но  сейчас
же понял, что говорили именно о  нем:  она  смотрела  на  него.  Тогда  он
подошел к Вале, сказал, преодолевая стеснительность:
   - Простите, этот остряк знает мое имя около трех лет.
   - Он всегда прав, Валенька, - преувеличенно серьезно произнес  Борис  и
отошел к Майе Невской.
   - Вот как? - Она подняла глаза, и Алексей увидел, как ее маленькое  ухо
с нежной мочкой залилось румянцем. Она движением головы  откинула  светлые
волосы со лба и с шутливым  видом  протянула  руку:  -  Меня  зовут  Валя.
Фамилия моя - Мельниченко. Только к вашему комбату Мельниченко я  никакого
отношения не имею. Об этом Борис уже спрашивал.
   - Но я и теперь не знаю, кто вы.
   - Кто я? Я - вольная синица, что море подожгла. -  Она  тотчас  встала,
спросила, глядя ему в глаза: - Вы, конечно, танцевать не умеете?
   - Научите, - ответил он.
   Когда глубокой ночью расходились от Майи  Невской  и  долго  со  смехом
толкались в тесной передней, разбирая пальто, галоши, боты, оказалось, что
Валино пальто висит под шинелью Алексея, и он,  не  спрашивая  разрешения,
помог ей одеться, сказав:
   - Я вас провожу. Можно?
   - Попробуйте, - ответила она с удивлением, однако подумала и, натягивая
перчатку, добавила: - Что же, проводите, если вы такой храбрый...