1

   Виктор Драгунский.
   Он упал на траву...


   Москва, "Планета детства", "Издательство Астрель", "АСТ", 2000
   OCR: Michael Seregin



1

   Очень темная была ночь, когда я, нагруженный разными свертками, усталый
как черт и голодный,  подошел к своему переулку. Здесь, у аптеки, я должен
был подождать ее.  На улице уже было тихо и  глухо.  Москва отдыхала после
тревожного дня перед тревожной ночью.  Все мы,  москвичи, знали, что через
несколько минут обязательно прозвучит сигнал воздушной тревоги, фриц опять
начнет рваться к  нашему городу и  мы  уведем женщин,  детей и  стариков в
бомбоубежище,  а  сами  побежим на  свои места -  в  лестничные клетки,  в
подъезды и  на  крыши,  будем  слушать надсадный вой  чужого  мотора  и  с
надеждой  смотреть  на   кинжально-перекрещивающиеся  лезвия  прожекторов.
Нетерпеливым сердцем будем подгонять зенитчиков и будем радоваться,  когда
услышим первые удары наших батарей,  - они такие сильные, молодые и стучат
полновесно,  как весенний первый гром,  когда,  резвяся и играя, - как там
дальше?  Ах да,  -  грохочет в  небе голубом!  Знал я  также,  что молодой
командир батареи у  зала Чайковского будет командовать:  "Огонь!",  и  это
всем нам, дежурящим на окрестных крышах, будет как маслом по сердцу.
   Да,  скоро объявят воздушную тревогу, а пока Москва немножко отдыхала и
я стоял на перекрестке в полной темноте,  и,  видно, никогда не забыть мне
этого часа в  последнюю августовскую ночь в  Москве,  когда я ждал на углу
возле аптеки эту женщину и  знал,  что завтра я уйду из моего врезанного в
сердце города,  и от нее уйду, и буду делать что-то большее, чем дежурство
на крышах и тушение зажигалок.
   А  время все  шло,  и  от  нетерпения я  уже  насчитал несколько раз по
пятисот,  а  Валя все не приходила.  Я вошел в парадное,  где стояла будка
автомата, опустил гривенник и, отсчитывая в синей темноте буквы и цифры на
телефонном диске,  набрал ее номер. Телефон басисто прогудел, и Валя сняла
трубку. Это сразу ударило меня по сердцу. Я слышал ее голос, а ведь она не
должна была быть дома.  Это поразило меня.  Она, значит, дома, а я стою на
ветру и  жду ее,  а она вовсе и не собирается проводить меня,  провести со
мной вечер, проститься...
   Я сказал:
   - Это я, что ж ты не идешь?
   И  я  услышал,  как  она  ответила мгновенно,  как  будто знала,  что я
позвоню, и как будто давно уже отрепетировала свой ответ.
   - Понимаешь, Зойка, - сказала она, - ничего не выйдет, мне не вырваться
сегодня. Семейные дела заели. Да и поздно уже!
   Какая,  к  черту,  Зойка?  Я почувствовал,  что у меня упало сердце.  Я
сказал:
   - Я не Зойка. Это Митя говорит.
   Она засмеялась.
   - Нет, Зойчик, не могу. Не проси.
   Я сказал:
   - Я завтра уезжаю. Ведь ты же плакала. Что ты несешь? Мы не простимся?
   Она помолчала, потом сказала тихо и очень внятно:
   - Неудобно. Надеюсь, ты напишешь. Будь здорова.
   Я услышал комариный писк разъединения и механически повесил трубку.
   Вышел я из будки,  так резко толкнув дверь,  что ушиб кого-то, стоящего
там в темноте.
   - Ох, - сказал кто-то, - чуть-чуть не убил.
   В  парадном  стояла девушка. Синий свет не давал возможности разглядеть
ее лицо.
   Я сказал:
   - Извините, - и хотел было уйти.
   Но она сказала:
   - Я вас давно жду.  Одолжите мне гривенник,  пожалуйста, или разменяйте
двадцать копеек.
   Я  протянул ей  монету.  У  меня  их  всегда полны карманы.  Она  взяла
гривенник,  нашарив в темноте мою руку, и я ощутил прикосновение горячих и
сухих пальцев. Она сказала:
   - Если можно, не уходите. Я мигом.
   Я остался в парадном.  Я не мог как следует осознать все случившееся, и
на душе у меня было непоправимо скверно. Ведь, черт побери, честно говоря,
я  был  в  эти  дни,  в  эти  ужасные первые дни  войны,  как какой-нибудь
сумасшедший:  я был счастлив.  То есть я был потрясен войной,  я ненавидел
фрица,  я знал,  что уйду на войну во что бы то ни стало, но вот в глубине
сердца у  меня,  несмотря на  такое  ужасное горе,  как  война,  светилось
счастье.  Это было потому, что я верил в Валину любовь и сам любил ее всем
сердцем.  А  теперь,  после  разговора  по  телефону,  особенно  после  ее
правдивого голоса,  который так здорово врал и обзывал меня Зойкой,  после
этого я почувствовал, что ничего хорошего в моей жизни не осталось и что я
теперь  как  солдат,  у  которого отняли  его  личное оружие и  все  могут
стрелять в  него,  как в  бессмысленный столб.  Я совершенно растерялся от
этого разговора и не знал, что делать. Из автомата вышла девушка.
   - Спасибо, что подождали. Вы меня знаете?
   - Нет.
   - Да мы же рядом живем,  вы в конце переулка, а я не доходя, наискосок.
Я недавно в Москву переехала, а раньше жила в Туле. А теперь мама там, а я
у  тети...  А вас я часто встречаю в переулке,  и одна девочка мне про вас
все рассказала.
   Ну и ну, все ей рассказала. Вот это да. А что рассказывать-то?
   - Так что я все про вас знаю,  Митя Королев.  Дайте руку,  а то я боюсь
ходить по этому переулку.
   Она взяла меня за  руку,  и  мы  вышли.  Ночь стала еще темней.  Вокруг
слышались  сдержанные голоса  прохожих,  люди  говорили  тихо,  как  будто
боялись, что их услышит какой-нибудь фриц, там, наверху.