Виктория ПЛАТОВА
   ЛЮБОВНИКИ В ЗАСНЕЖЕННОМ САДУ



   ONLINE БИБЛИОТЕКА  tp://www.bestlibrary.ru

Анонс

   ...Ему не повезло: все попытки уйти из жизни вслед за погибшим  сыном  не
увенчались успехом. А должны  были  увенчаться,  -  только  так  можно  было
избавиться от чувства вины.
   Им повезло больше: пройдя кастинг,  они  становятся  популярным  попсовым
дуэтом. Плата  за  славу  не  так  уж  велика:  скандальный  имидж  и  смена
сексуальной ориентации. Но они так юны и еще не знают,  что  слава  и  успех
проходят слишком быстро, оставляя за собой выжженную и почти мертвую душу.
   И когда, потеряв все, они  остаются  на  обочине,  -  тогда  и  возникает
вопрос: сможет ли выжженная душа  противостоять  чужой  жестокой  игре  или,
умерев сама, начнет убивать других?..

   Все события, происходящие в романе, вымышлены, любое сходство  с  реально
существующими людьми случайно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НИКИТА

Сентябрь 200... года

   "А ведь она похожа на Ингу, - тупо  подумал  Никита.  -  Странно,  что  я
заметил это только сейчас..."
   Чертовски похожа. Надо же, дерьмо какое!
   Похожа определенно. До смуглой, убитой временем родинки на предплечье. До
хрипатого том-вейтсовского "Blue Valentine" - Инга с  ума  сходила  от  этой
вещи. Есть от чего, по зрелому размышлению. Особенно когда пальцы  гитариста
рассеянно задевают гриф в проигрышах. Проигрыши похожи на ущелья, в  которых
так легко разбиться. Проигрыши похожи на ущелья, а Она - на Ингу.
   Похожа, похожа, похожа...
   Она похожа на Ингу, которую Никита не знает. И никогда  не  знал.  Никита
появился потом, и с ним Инга прожила другую жизнь. Восемь лет - тоже  жизнь,
кусок жизни, осколок, огрызок, съежившаяся змеиная шкурка.  Ничего  от  этой
жизни не осталось, ровным счетом ничего. И только гибель  Никиты-младшего  -
как жирная точка в конце. Никите так и не  удалось  перевести  ее  в  робкое
многоточие,  даже  почти  эфемерного  "Forse  che  si,  forse  che  no"   не
получилось.
   "Forse che si, forse che no".
   "Возможно - да, возможно - нет". Дурацкое  выражение,  восемь  лет  назад
привезенное ими из свадебного путешествия, из итальянской  Мантуи,  где  они
зачали Никиту-младшего. Никите хотелось думать, что в Мантуе, хотя сразу  же
после Италии, в коротком, дышащем  в  затылок  промежутке,  были  Испания  и
Португалия, но... "Возможно - да, возможно  -  нет"  -  дурацкое  выражение,
украшающее эмблемы княжеского дома Гонзаго. Никиты-младшего  больше  нет,  а
лабиринты остались. Они до сих пор скитаются в  этих  лабиринтах  -  Инга  и
Никита - до сих пор.
   Боясь наткнуться друг на друга.
   И все равно натыкаются.
   Еще чаще они натыкаются на вещи Никиты-младшего, на его игрушки  -  целое
стадо гоночных машинок со счастливым  номером  Шумахера,  кирпичики  "Лего",
роботов-трансформеров,  безвольную  мягкую  фауну,   набитую   синтепоном...
Автоматы, пистолеты, недоукомплектованные подразделения солдатиков,  паззлы,
книжки...
   Инга до сих пор читает эти книжки - вслух, в гулкой пустой детской,  -  и
тогда Никите начинает казаться, что она помешалась. "Возможно - да, возможно
- нет", говорит в таких случаях Инга. Это те немногие слова, которые она все
еще говорит ему.
   А Она и вправду похожа на Ингу.
   Должно быть, Инга такой и была -  до  встречи  с  Никитой.  Длинноволосая
ухоженная блондинка двадцати трех лет, никаких мыслей о родах, после которых
так разносит бедра. Аккуратно вырезанные ноздри, аккуратно вырезанные  губы,
надменная тень капитолийской  волчицы  в  глазах  -  сестры-близнецы,  да  и
только!  Вот  только  Инга  выскочила  замуж  за  первого  же   встреченного
брюнетистого симпатягу без роду-племени,  наплевав  на  другого,  совсем  не
такого симпатичного лошка-мужа... А Она, не  будь  дурой,  взнуздала  самого
перспективного жеребца в бизнес-табуне - пусть немолодого,  но  под  завязку
упакованного. Его, Никиты, нынешнего хозяина.
   Вдовца.
   Теперь уже - вдовца.
   Но он об этом еще не знает. И никто не знает. Никто, кроме Никиты.
   Надо же, дерьмо какое! Хозяйская жена в хозяйской ванной -  с  аккуратной
дыркой во лбу. И он, Никита, на пороге. Его не должно  быть  здесь,  в  этой
ванной, отделанной под мрамор и такой стерильной, что даже  кокетливое  биде
кажется выпаренным в автоклаве. Его не должно быть здесь, - и он здесь.
   Дерьмо, дерьмо, дерьмо!...
   Все так же не отрывая взгляда от розовой от крови воды, в которой  парило
Ее тело, Никита сбросил кроссовки и на цыпочках двинулся  к  джакузи.  Носки
сразу же промокли  -  от  почти  незаметных  крошечных  лужиц  на  мраморном
патрицианском полу.
   Вода была еще теплой. Парное молоко, сказала бы Инга.  Но  она  давно  не
говорит об этом. Табу. У них много слов-табу: парное  молоко,  вода,  озеро,
кувшинки, песок, дети, мальчик, август, воскресенье,  мой  малыш,  смеяться,
крошка Вилли-Винки потерял ботинки, я люблю тебя... Никто больше не  говорит
Никите: "Я люблю тебя". Ему говорят: "Ты - убийца собственного сына".
   Ему говорят об этом, даже когда молчат.
   Ему говорят об этом, даже не произнося имени вслух: ведь его  собственное
проклятое имя - это благословенное имя Никиты-младшего. Имя -  табу.  Больше
года Инга не произносила его имени  вслух  -  с  того  самого  августовского
воскресенья, когда их сына не стало.