Александр КАБАКОВ

                             "НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ"




     Никогда я  так  не  жалел  о  том,  что  лишен  больших  литературных
способностей, как сейчас. Бесцветный  и  невыразительный  либо,  наоборот,
слишком претенциозный стиль, которым я когда-то записывал результаты своих
экспериментов, совершенно непригоден в нынешних обстоятельствах. И, думаю,
что естественное и полное недоверие, которым будет встречен этот  рассказ,
- а коли он не вызовет  доверия,  то  не  вызовет  и  интереса,  поскольку
интересен  может  быть  именно  и  только  абсолютной   достоверностью   и
точностью, - думаю, что недоверие со стороны читателей - если после  всего
случившегося они когда-нибудь снова появятся  -  полностью  уничтожит  тот
практический эффект, которого я хотел бы достичь.
     Великие проповедники,  сумевшие  увлечь  народ,  несомненно  обладали
великими же литературными дарованиями. Евангелисты не много сделали бы для
распространения  истины,  открывшейся  Христу,  не  будь  они  гениальными
писателями. К сожалению, столь же часто, если не  чаще,  дар  слова  бывал
отпущен и злодеям, и шарлатанам, и недальновидным,  ограниченным  глупцам,
жаждущим общего блага. Последние бывали даже более опасны,  чем  заурядные
негодяи, - наркотик тем более ужасен, чем  естественней  он  включается  в
обмен веществ, особенно если и употребление его приятно.
     Впрочем, об этом еще будет случай здесь порассуждать.  Ведь  то,  что
есть  предмет  моего  рассказа,  -  не  более  чем  реальная   иллюстрация
высказанной мысли.


     Они явились прямо в институт.
     В лаборатории  зазвонил  телефон,  я  снял  трубку  и  услышал  голос
начальника отдела  кадров  -  сварливый  голос  в  сущности  уже  довольно
беззлобного  вдового  старика,  чьи  наивные  хитрости  и  интриги   давно
побледнели рядом с элегантным людоедством моих молодых и ученых коллег.
     - Юра, - обратился он ко мне на "ты" по праву старшего,  -  зайди  ко
мне, пожалуйста.
     - Попозже, - довольно небрежно ответил я. Идти через  все  здание  не
хотелось, к тому же на столе лежала куча неподписанных таблиц, а до  обеда
я решил обязательно полностью с ними разделаться. Старик же для меня давно
не представлял никакой власти, даже по части характеристики: надо будет  -
так и без его благоволения подпишу и поеду... Но голос Аверьяна  Павловича
стал одновременно и тверд, и искателен почему-то:
     - Зайди, я тебя ведь прошу. Сейчас зайди, слышишь?
     Выражаясь гораздо более энергично, чем того  заслуживала  ситуация  и
чем принято при дамах - правда, у нас в институте, как и во многих  такого
рода заведениях, уже давно было принято и при  дамах,  -  я  отправился  в
кадры. Я вылез из-за стола, выскочил из лаборатории,  слетел  по  короткой
лестнице на пол-этажа и понесся  по  длинному  коридору.  Грязно-бирюзовые
присутственные стены, вечно мигающие полусломанные лампы дневного света  и
архаические ковровые дорожки, застеленные  полотном  с  грязными  следами,
придавали нашему институту вид самой что ни на есть заштатной  конторы  из
глухо провинциальных. А  между  тем  это  был  академический  институт,  и
иностранные делегации изумлялись, не умея совместить проблемы, которыми мы
занимались,  имена  и  степени  сотрудников  с  интерьерами   институтских
коридоров, а особенно буфета и уборных. Сортиры у нас были выдающиеся даже
по отечественным меркам.
     В кабинете у Аверьяна из-за гигантского сейфа мне навстречу поднялись
со стульев двое. Один из них шагнул вперед и  удивительно  ловко  произвел
сразу несколько движений: правую руку он протянул для пожатия, на  которое
я машинально ответил, левой откуда-то вытащил и, развернув,  на  мгновение
близко поднес к моему лицу довольно большое удостоверение, в котором я  не
успел прочесть ни имени-отчества,  ни  фамилии,  ни  должности  -  ничего,
только организацию, тут же удостоверение спрятал  и,  не  отпуская  правой
моей руки, своей левой повел в  сторону  товарища,  невнятно  назвав  его,
одновременно стал сам садиться, потянув и меня книзу, так что и я оказался
на стуле. Тут же сел и второй, и вдвоем они образовали как бы  коротенький
полукруг, в фокусе которого сидел я.
     Аверьяна, когда я повернулся, в кабинете уже не было. Только валялись
на его столе какие-то приказы да стояла полуоткрытая жестяная коробочка со
штемпельной подушечкой.
     Я  почувствовал,  что  лицо  мое  обрело  давно  не  посещавшее   его
выражение. Мол, что ж тут такого,  ничего  особенного,  мы  люди  опытные,
понимаем все насквозь, и в визите таком  нет  ничего  удивительного,  дело
естественное и даже необходимое,  хотя,  конечно,  и  не  без  комического
оттенка... Примерно такое выражение: ну, ребята, давайте  послушаем,  чего
вы расскажете...
     - Юрий Ильич, - сказал, непрестанно улыбаясь, тот, что пожимал  руку,
- ну, пришли мы послушать, что вы нам расскажете.
     Вопрос был удивительно прям и в то  же  время  абсолютно  бессмыслен.
Поэтому мне и думать не пришлось, чтобы ответить.
     - А, собственно, о чем? Простите, имя-отчество ваше не расслышал... и
товарища вашего...
     - Игорь Васильевич! Это я виноват, голос у меня тихий да и дикция  не
очень... Игорь Васильевич я. Простите уж нас, что отрываем... А  это  вот,
прошу любить и жаловать, молодой наш товарищ, начинающий,  можно  сказать,
стажер, я-то уж давно, а он начинает только. Сергей Иванович,  его  и  без
отчества можно, молодой еще, а мы думали-думали, к кому бы нам обратиться,
и вот решили к вам, вы понимаете, мы, конечно, сначала все узнали,  о  вас
все, Юрий Ильич, исключительно с уважением отзываются, мы  к  другому  еще
раз пять подумали бы, прежде чем обратиться...