Довлатов и окрестности
   Александр Генис

  ------------------------------------------------------------------------

"Последнее советское поколение"

Серия радиоочерков, которую я хочу представить слушателям, была задумана уже
несколько лет назад.

Давно было готово заглавие, использующее титул замечательной монографии
:вана Аксенова "Пикассо и окрестности". Предрешен был и тот свободный жанр
"филологического романа", в котором написана моя любимая русская проза - от
мандельштамовского "Разговора о Данте" до "Прогулок с Пушкиным" Синявского.
Но что особенно важно, сама собой сформулировалась центральная тема -
исповедь последнего советского поколения, голосом которого стал Сергей
Довлатов.

Тут, однако, необходимо заторомозить повестовование и пуститься в недлинные
объяснения.

Когда я оглядываясь в недалекое, но все-таки уже и неблизкое прошлое, мне
кажется, что у нас в Нью-Йорке в 80-е годы произошло что-то важное. Тогда
так не казалось - жизнь как жизнь. Но сегодня, с расстояния удвоенного и
утроенного густотой исторических событий, в этом прошлом открывается
определенный и немаловажный смысл.

Так получилось, что тогда в нью-йоркской редакции Радио Свобода собралась
группы русских литераторов, у которых полустихийно-полусознательно
выкристаллизировалась исторически важная мысль. Вернее сказать, даже не
мысль, а мироощущение, предвосхитившее или во всяком случае созвучное тому
духу времени, которое сейчас установилось у нас в отечестве. Не зря мне так
часто кажется, что постсоветская жизнь складывается по сценарию,
опробованному на нас Америкой.

Суть этой не стольеко политической, сколько жизненной установки сводилась к
тому, чтобы разрушить систему навязанных нам оппозиций, вроде социализм -
капитализм. Вместо этого, мы исповедывали очень простой тезис: советскому
режиму противостоит не антисоветский режим, а жизнь во всей ее сложности,
глубине и непредмсказуемости. вместо того, чтобы спорить с советской властью
на ее условиях, мы предложили свои - смотреть на мир без доктринерских
очков, говорить о жизни вне идей и концепций.

Довлатов не был ни родоначальником, ни вождем, ни идеологлом, ни философом
ни даже самым красноречивым защитником этой практики. Он просто был ее
вополощением. Самая яркая фигура у нас на радио Свобода он стал знаменем и
именем перемен, которые готовились и осуществлялись тесной группой
единомышленников, в начале 80-х годов собравшихся по нашему - ставшему
известному в России - нью-йоркскому адресу: Бродвей 1775.

Вот об всем этом я и хочу рассказать.

Сегодня мемуары пишет и стар и млад. Повсюду идет охота на невымышленную
реальность. У всех - горячка памяти. Наверное, неуверенность в прошлом -
реакция на гибель режима. В одночасье все важное стало неважным.
Обесценились слова и должности. Главный советский поэт в новой жизни стал
куроводом. Точно, как последний римский император, если верить Дюренматту.

Воронка, оставшаяся на месте исчезнувшей страны, втягивает в себя все
окружающее. Не желающие разделить судьбу государства, пишут мемуары, чтобы
от него отмежеваться. Не удивительно, что лучше это удается тем, кто к нему
и не примазывался. Гордый своей маргинальностью, мемуарист пишет хронику
обочины.

Раньше мемуары писали, чтобы оценить прошлое, теперь - чтобы убедиться: оно
было. Удостовериться в том, что у нас была история - своя, а не общая.

Я родился в феврале 53-го. Свидетельство о рождении датировано пятым марта.
Загсы в этот день работали - о смерти Сталина сообщили позже.

Советская власть появилась за 36 лет до моего рождения и закончилась через
Ь; - с падением Берлинской стены. Угодив в самую середину эпохи, я чувствую
себя не столько свидетелем истории, сколько беженцем из нее. В моей жизни
все события - частные. Я не могу вспомнить ничего значительного - только
незначительное. Что и дает мне смелость вспоминать.

Эти очерки начались дождливым майским днем в Петербурге. Я сидел в редакции
"Звезды" и рассказывал о Довлатове. К таким распросам я уже давно привык, не
могу понять только одного: почему Довлатова изучают исключительно красивые и
рослые славистки? Ладно - канадка, пусть - француженка, но когда в Токио
меня допрашивала японка баскетбольного роста, я уже всерьез поразился
мужскому обаянию Сергея, витающему над его страницами.

Так или иначе, мое петербуржское интервью плавно катилось к исполненному,
как положено, сдержанной скорби финалу. За это время к дождю за окном
прибавился град и даже хлопья снега. Неожиданно в комнате появилась
промокшая женщина с хозяйственной сумкой. Оказалось - офеня. Она обходила
окрестные конторы, предлагая свой товар - импортные солнечные очки.

В этом была как раз та степень обыденного абсурда, который служил отправной
точкой довлатовской прозе.

Довлатов дебютировал в печати мемуарами. Когда я прочел "Невидимую книгу"
впервые, мне показалось, что в литературе стало тесно от незнакомых звезд.

Выросший в провинциальной Риге, где литературная среда исчерпывалась автором
лирического романа о внедрениии передовых методов производства, я завидовал
Довлатову, как д'Артаньян трем мушкетерам.

Мир, в который дал заглянуть Довлатов, был так набит литературой, юмором и
пьянством, что не оставлял места для всего остального. Он был прекрасен
потому, что казался скроенным по нашей мерке.