Анатолий Алексин.
   Необычайные похождения Севы Котлова.


Часть первая
ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ

С ЧЕГО ВСи НАЧАЛОСЬ...

Это началось на уроке немецкого языка. Я поднял руку и сказал:

- Анна Рудольфовна, можно закрыть окно? А то прямо мурашки бегают...

Анна Рудольфовна сняла пенсне, не спеша оглядела окно, потом всю нашу парту
и, наконец, меня в отдельности.

- Свою просьбу вы, Котлов, вполне могли бы изложить по-немецки. Кроме,
разумеется, слова "мурашки", которого мы ещђ не проходили.

Анна Рудольфовна была единственной учительницей в нашем классе, да,
пожалуй, и во всей школе, которая называла учеников на "вы". С этим "вы" у
нас случалось много разных историй. Вот, например, скажет Анна Рудольфовна
ученику, стоящему у доски: "Вы свободны", - и мы все дружно вскакиваем со
своих мест.

Получив разрешение, я стал коленями на подоконник, ещђ шире раскрыл окно и
высунулся на улицу.

- Котлов, зачем столько лишних движений? - сказала Анна Рудольфовна. -
Чтобы сделать простой перевод с немецкого, вы зачем-то наваливаетесь на
парту, сопите и даже высовываете язык. А чтобы закрыть окно, вылезаете на
улицу.

Я ничего не ответил Анне Рудольфовне, а только ещђ больше свесился вниз.
Наконец я всђ разглядел, спрыгнул на пол и, тяжело вздохнув, направился к
своей парте.

- Котлов, вы же забыли закрыть окно, - сказала Анна Рудольфовна.

И в самом деле, как же я забыл? Надо было выкручиваться.

- А я, Анна Рудольфовна, вижу: люди внизу без пальто ходят. Ну, значит,
думаю, потеплело уже!

- Потеплело? - Анна Рудольфовна развела в стороны свои полные руки. - А как
же ваши мурашки?

- Всђ нормально! - бодро ответил я и сел на свођ место.

- Ничего но понимаю! - по-немецки воскликнула Анна Рудольфовна. И с
размаху, даже не примеряясь, насадила пенсне себе на нос. - Ничего не
понимаю!..

Мой сосед Витька Бородкин, по прозвищу Витик-Нытик, прошептал так, словно
великое открытие сделал:

- У тебя, Котелок, башмаки только что в починке были, да?

- Откуда ты знаешь?

- А бумажки к подошвам приклеены. - Витька хитро подмигнул: вот, мол, какой
я сообразительный. - Ты на коленях стоял, а я твои подмђтки разглядывал.

И любил этот Витька всякими пустяками заниматься! Я взял ручку, как всегда
навалился на парту и написал на белом клочке: "В "Авангарде" идђт "Под
чужим именем". Заграничная! Во всю стену - человек в чђрной маске, со
шпагой и в сапогах с отворотами".

Витька ответил мне на том же белом клочке: "Значит, опять завтракать не
придђтся? Очень есть хочу".

Я с презрением посмотрел на голодного Нытика, для которого какие-то
несчастные пончики в масле были важной чђрной маски, шпаги и сапог с
отворотами. "Можешь проедать свои деньги! - со злостью написал я. - В кино
нас всђ равно не пустят".

- Почему-у? - сразу забыв про пончики, разочарованно прошептал Витька.

На белом клочке больше не было места, и я тоже ответил шђпотом:

- Потому что чђртову бумажку уже повесили.

"Чђртовой бумажкой" мы называли зловредное объявление у дверей кинотеатра:
"Дети до 16 лет не допускаются". А как мы в тот день мечтали быть в
"Авангарде"!

"И неужели это правда, что взрослые люди, в особенности женщины, хотят
выглядеть помоложе? - думал я. - Не верю! Только сумасшедший может убавлять
себе года. Ведь для взрослых - все на свете удовольствия. Вот мой старший
брат, Дима. Он может смотреть в кино любую картину, и во взрослую читальню
записаться, и вечером на симфонические концерты ходить. Ну, я, положим, не
особенно рвусь на симфонические концерты. Но почему всђ-таки ему можно, а
мне нельзя?.."

В общем-то, мои рассуждения ни к чему не привели. Так что можно считать,
что всђ началось не на уроке немецкого языка, а после этого урока, когда
Анна Рудольфовна, прощально помахав пенсне, сказала нам: "Ауфвидерзеен!" -
и мы вырвались на большую перемену.

Я сразу побежал на четвђртый этаж, к своему старшему брату Диме.

С каждым этажом ребята всђ взрослели, а большая перемена становилась всђ
тише. На втором этаже носились, кричали, свистели и толкались самые лихие,
самые буйные - пятые и шестые классы. На третьем этаже тоже шумели и
бегали, по уже не дрались и не свистели. А уж на четвђртом были тишина,
спокойствие и даже свои правила уличного, или, верней сказать, коридорного,
движения: старшеклассницы под руку и в обнимку ходили по самому центру
коридора, а старшеклассники с умным видом жались у стен и подоконников.

К Диме я бежал за деньгами на завтрак. Мама уверяла, что если дать мне эти
деньги утром, дома, так я их до школы не донесу.

На большой перемене, солидно порывшись в свођм кошельке, Дима всегда
говорил:

- Сейчас же прямым ходом - в столовую. И бери не селђдку, а что-нибудь
существенное. Ведь обедать будем только вечером. Я проверю! Смотри,
Котелок!..

Проверять-то он, конечно, никогда не проверял, а говорил всђ это просто
так, чтобы унизить меня в глазах своих товарищей. Но и на этом Дима не
успокаивался: он напяливал на нос свои очки в толстой оправе, как у
Ботвинника, разглядывал меня и обязательно делал какие-нибудь замечания.

- Эх, Севка, уже всю рубашку помял! Если бы сам гладил, так не мял бы,
наверное!..

- Эх, Севка, всю куртку в чернилах вымазал! Если бы сам покупал, так,
наверно, не мазал бы!..