Мысль  о  рождении "Шинели" из анекдота высказывалась довольно часто. Так,
О.Г. Дилакторская замечает: "Видимо, писатель ориентировался в создании своего
сюжета  и  образа  героя,  кроме  бытовых анекдотов, и на анекдоты, расхожие в
чиновничьей   среде,   являющиеся  достоянием  городского  фольклора,  которые
собирались  в  сборники,  печатались  и перепечатывались. Примером этому может
служить и упоминание в тексте повести об анекдоте о Фальконетовом монументе, у
лошади  которого  подрублен  хвост. Образ Башмачкина имеет несомненную связь с
такой  анекдотической  литературой. Вот один из них. "Поседевший за перепискою
чиновник   сделался  наконец  совершенною  машиною.  Шутник  секретарь,  желая
испытать  его, велел ему три раза переписать одну и ту же бумагу, в которой он
сам,  с  приписанием имени, отчества и фамилии приговаривался к смертой казни.
Переписав  бумагу в третий раз, чиновник сказал сухо: "Тут, кажется, идет речь
о чьей-то голове" (20, 160).
    Бросается  в глаза сходство героя Гоголя с героями анекдота - чиновниками,
"поседевшими за перепискою", сделавшимися "совершенной машиною", осмеиваемых в
своей  кругу.  Важно  здесь  отметить не только перекличку ситуаций анекдота и
повести,  а  указать  ориентацию  писателя  на  жанровую природу анекдота с ее
стихией комизма, парадоксальности, двусмысленности...
    И  правда  сердцевина  существования  Акакия  Акакиевича  - переписывание.
Башмачкин   в   жизни   только   переписывает,   не  заявляя  о  себе  никаким
самостоятельным  делом  и намерением. У него и слов нет, чтобы заявить о себе:
персонаж  высказывается  обычно предлогами и частицами, не имеющими решительно
никакого  значения.  Даже  само  имя  Акакия  Акакиевича может быть воспринято
как...  результат  переписывания.  Взяли  имя  отца:  Акакий  -  переписали  и
получилось: Акакий Акакиевич.
    Вся  жизнь  Башмачкина  происходит  словно  на  листе бумаги. Даже внешние
события  герой  нередко  воспринимает как продолжение переписывания: "И только
разве если неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо
и напускала ноздрями целый ветер в щеку, только тогда замечал он, что он не на
середине строки, а на середине улицы" (2, т.3, 112)
    Акакий  Акакиевич - переписчик до мозга костей, и его согбенная над листом
бумаги  фигура  является  формой  его  прибывания  в  жизни.  Даже по вечерам,
вернувшись из департамента, он прождолжает переписывать бумаги, принесенные на
дом.
    Однако,  по мнению М.Эпшейна, если для переписчика священных книг любовь к
букве  вытекала  из  любви  к смыслу, то для переписчика казенных бумаг, каков
Акакий  Акакиевич,  любовь  к букве не поддерживается никаким величием смысла.
Трагическая несочетаемость между любовью к буквам и ничтожеством их содержания
не  унизила,  не  оскорбила  любви,  а,  напротив,  придала ей кроткую и почти
героическую стойкость (84, 139).
    Любовь к переписыванию обнаруживает главенствующую черту Акакия Акакиевича
-  кротость,  смирение - то, что роднит его со св. Акакием и свидетельствует о
полном  отречении героя от собственной воли. А отречение от собственной воли -
есть непременное условие для творящих послушание.
    Акакия  Акакиевича  отличает  не  только  любовь  к  переписыванию,  но  и
пренебрежение   к   вещественным   благам   мира   сего.  В  нем  присутствует
самоограничение,   граничащее   с   аскетизмом,  и  совершенное  равнодушие  к
физической  и  материальной сторонам существовавания. Так, Башмачкин "вовсе не
замечал" вкуса пищи, "ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на
ту пору" (2, т.3, 112-113). Искушения и соблазны служат постоянно наращиваемым
мотивом   повести.   Большинство   соблазнов   выносятся  Акакием  Акакиевичем
стоически.  И  при этом никакого неудовольствия, жалоб или претензий, никакого
вопроса  о  своем  положении,  но  одно невозмутимое терпение. "Только если уж
слишком  была  невыносима  шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься
своим  делом, он произносил: "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" (2, т.3,
111)  Смирение  дается  Акакию Акакиевичу легко, без надрыва и видимого усилия
над собой, словно другого и не дано.
    Однако,  самоограничение  Акакия  Акакиевича не является неосмысленным или
само собой разумеющимся. На первый взгляд может показаться, что у гоголевского
персонажа  вообще  отсутствует  какое-либо внутреннее преодоление или борьба с
собой.  Кажется,  что терпение его естественно и дается ему без труда, что все
лишения, которые претерпевает герой, ничего не стоят ему, и он ничего не хотел
бы изменить в своем состоянии.
    Но такое ощущение оказывается ложным, в душе у Акакия Акакиевича далеко не
все  спокойно  и  она  не  отречена  полностью  от  своей  воли.  Но Гоголь не
приоткрывает  завесы тайны над героем и остается в Акакии Акакиевиче некоторая
загадка  -  "ведь  нельзя  же  залезть в душу человеку и узнать все, что он ни
думает" (2, т.3, 123).
    Акакий    Акакиевич   -   "маленький   человек"   не   только   в   смысле
социально-иерархического   статуса,  но  и  в  самом  буквальном  смысле.  Эта
"мизерность",  "детсткость",  "малая  величина"  Акакия Акакиевича проявляется
совершенно  во всем. Несмотря на свой возраст, Акакий Акакиевич так и не сумел
подрасти  (ср.  "Итак, в одном департаменте служил один чиновник... низенького
роста...  -  2,  т.3,  111).  Однако,  "малая  величина" героя определяется не
столько  его  возрастом  и ростом (каковы бы они ни были в сравнении с другими
людьми), сколько местом, отведенным ему судьбой в иерархическом порядке: "Что,
что,  что?" сказал значительное лицо: "откуда вы набрались такого духу? откуда
вы  мыслей  таких  набрались?  что  за  буйство  такое  распространилось между
молодыми  людьми  против начальников и высших!" Значительное лицо, кажется, не
заметил,  что  Акакию  Акакиевичу  набралось уже за пятьдесят лет. Стало быть,
если  он  и  мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то
есть в отношении к тому, кому было уже семьдесят лет" (2, т.3, 130).