Василь Быков.
    Третья ракета

   -----------------------------------------------------------------------
   Пер. с белорусск. - М.Горбачев.
   В кн.: "Василь Быков. Повести". Днепропетровск, "Проминь", 1987.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 19 March 2001
   -----------------------------------------------------------------------



1

   Я лежу в окопе на разостланной шинели и  долго  гляжу  вверх,  в  синюю
бездну летнего неба. Вокруг тихо - ни взрыва, ни выстрела, все спят.  Чуть
дальше, возле снарядной ниши, кто-то натужно посапывает, кажется,  вот-вот
захрапит. Солнце скрылось за бруствером и уже клонится  к  закату.  Помалу
спадает жара, утихает ветер. Одинокая былинка на  краю  бруствера,  что  с
утра беспокойно билась о высохший ком  чернозема,  обессиленно  свисает  в
окоп. Высоко в небе летают аисты.  Распластав  широкие,  размочаленные  на
концах крылья, они забрались в самую высь и кружат там, будто  купаются  в
солнечном ясном раздолье. Ветровые потоки постепенно относят их в сторону,
но птицы, важно взмахнув крыльями, опять набирают высоту и долго  парят  в
поднебесье.
   Аисты часто прилетают сюда в  погожую  предвечернюю  пору  и  кружатся,
наверно, высматривая какое-нибудь болотце,  камышовую  заводь  или  лужок,
чтобы поискать корма, напиться, а то и  просто,  по  извечному  обычаю,  в
раздумье постоять на одной ноге. Но  теперь  возле  заводей,  у  приречных
болот, на всех полях и дорогах - люди. Не  успевают  птицы  сколько-нибудь
снизиться, как на  земле  начинают  трещать  пулеметные  очереди,  высокий
голубой  простор  зло  прошивают  невидимые  шмели-пули,   аисты   пугливо
бросаются в стороны и торопливо улетают к предгорьям Карпат.
   Без аистов синее небо становится пустым и скучным,  в  нем  не  за  что
зацепиться взгляду, я прищуриваюсь и дремотно притихаю.
   Вдруг на бруствере что-то резко щелкает, будто невидимый хлыст бьет  по
иссохшей  пыльной  земле,  и  я,  вздрогнув,   пробуждаюсь   от   сонливой
задумчивости. В окопе по-прежнему тихо, все  спят,  только  на  ступеньках
ерзает что-то Лешка Задорожный, наш заряжающий.  Он  в  нижней  рубашке  с
незавязанными и разметанными на широкой груди тесемками; голые до  локтей,
сплошь покрытые татуировкой руки его держат промасленную  гимнастерку,  на
вороте которой болтается непришитый конец подворотничка.  Лукавые  Лешкины
глаза  на  круглом  бровастом  лице  часто  мигают,  как  это   бывает   у
провинившегося в чем-то человека.
   - Собака! - неизвестно к кому обращаясь, говорит  Лешка.  -  Я  ж  тебя
подразню!
   Он кладет на ступеньки гимнастерку с надраенным до  блеска  гвардейским
значком и хватает стоящую рядом лопату. Я не успеваю еще сообразить, что к
чему, как Лешка тихонько высовывает из-за бруствера точечный ее черенок.
   "Чвик!" - и на бруствере вдребезги разлетается сухой ком земли.
   Лешка вздрагивает, но, заметив,  что  я  увидел  его  проделку,  озорно
улыбается и уже смелее высовывает из окопа лопату. Где-то в неприятельской
стороне слышится выстрел, и одновременно  новая  пуля  откалывает  толстую
щепку от лопаты.
   - Не порть инструмент, - говорю я Лешке. - Нашел занятие!
   - Не-ет! Уж я его подразню, собаку!..
   Он снова выставляет лопату. В то же мгновение четко  слышится:  "чвик",
"чвик", - и с бруствера брызжет земля.
   - О, законно! Позлись, позлись! - довольно говорит Лешка.
   Он хочет сказать и  еще  что-то,  но  не  успевает  раскрыть  рта,  как
устоявшаяся вокруг тишина нарушается грохотом крупнокалиберного  пулемета.
Песок, комья земли и клочья кукурузы разлетаются с бруствера, сыплются  на
лица, головы, спины, спящих в окопе людей. Но очередь короткая, она  вдруг
утихает, и ветер медленно сдувает с бруствера пыль.
   - Что это? Что за безобразие? - кричит  из  дальнего  конца  окопа  наш
командир, старший сержант Желтых.
   Как и все, он спал, но, очевидно, командирское  чутье  подсказало  ему,
что кто-то провинился. Пригнувшись, без ремня, в расстегнутой гимнастерке,
на которой позвякивает полдюжины медалей, он перелезает через спящие  тела
к Лешке.
   - Тебе что, тесно в  окопе?  -  со  сдержанной  злостью  спрашивает  он
заряжающего.
   Тот сидит внизу, присыпанный землей, и, обнажая свои  красивые  широкие
зубы, нагловато ухмыляется:
   - Да вон Ганс! Чуть иголку из пальцев не вышиб, зараза!
   - Иголку у него вышиб! Все баловство! Ты что, сосунок? Объяснить  тебе,
что к чему?
   С минуту Желтых зло и неподвижно смотрит сверху вниз на  Лешку.  Однако
тишина больше не нарушается, и  старший  сержант,  успокаиваясь,  начинает
отряхивать с головы и усов песок. Потом он переводит все  еще  недовольный
взгляд  на  нас  -  его  подчиненных.   Глаза   у   командира   маленькие,
неопределенного,  будто  вылинявшего,  цвета,  они  остро  смотрят  из-под
мохнатых строгих бровей: пожилое,  синее,  побитое  порохом  лицо  его  не
предвещает добра.
   - Чего разлегся? - вдруг босой ногой он толкает меня. - Не на  курорте.
А ну, марш наблюдать!
   Я не торопясь поднимаюсь с шинели, в душе  ругая  Лешку  за  неуместную
шутку, а командир стоит и хмуро оглядывает остальных.
   - А ты, Одноухий!  Нечего  притворяться:  вижу,  не  спишь!  Подъем!  -
командует он снарядному Кривенку, который, надвинув  пилотку  на  смуглое,
перекошенное шрамом лицо, неподвижно лежит на дне окопа.