Русинов неторопливо разобрал рюкзак, разложив охотничьи принадлежности по
своим местам, затем почистил и смазал маузер -  короткоствольный  карабинчик
22-го калибра, вещь на глухариной охоте незаменимую,- и  спрятал  в  сейф  -
теперь до осени... А сам все мысленно ходил  по  стопам  тех,  кто  с  такой
доскональностью обследовал его квартиру, перебирал в  памяти  те  материалы,
что лежали в столе и на книжных полках, но ничего  крамольного  не  находил.
Искать  могли  единственное-  карту  "перекрестков"  и   божка-   нефритовую
обезьянку.  Однако  это  было  его  собственностью,  хотя  и  относилось   к
проблемам,  которыми  когда-то  занималась  русиновская  лаборатория.  Карту
"перекрестков Путей" он создал сам и сам же открыл некоторые  закономерности
этих Путей, причем уже после ликвидации Института, и божок к нему попал тоже
после. Да и знают об этих вещах всего два человека в мире  -  он,  Александр
Алексеевич  Русинов,  и  бывший   сотрудник   лаборатории   Иван   Сергеевич
Афанасьев...
   Что,  если  Иван  Сергеевич  ненароком  где-то  проговорился?  И   Служба
мгновенно заработала, стараясь выяснить, все  ли  секретные  материалы  сдал
Русинов во  время  ликвидации  Института?  Не  оставил  ли  какие  материалы
последней экспедиции, незарегистрированные и неучтенные? Может,  кое-что  не
материальное,  не  выраженное  в  письменном  отчете   оставил   в   голове?
Разумеется, в голове осталось  многое.  Лабораторию  закрыли  внезапно,  "на
полуслове", сотрудников разогнали - кого на пенсию, кого  откомандировали  в
распоряжение Управления кадров Министерства обороны, предварительно  отобрав
подписки о  неразглашении.  Не  сдавать  же  голову  в  спецотдел  вместе  с
бумагами! В сорок три года полковник Русинов ушел в отставку,  но  оставался
профессором, доктором наук и считал,  что  голова  еще  сгодится,  хотя  его
приговорили к пожизненной  и  довольно  высокой  пенсии.  Правда,  вне  стен
закрытого Института ни  титулы,  ни  знания  ему  особенно  не  пригодились,
поскольку Русинов образование имел медицинское, но  при  этом  двадцать  лет
занимался геофизикой, археологией и  философией,  а  докторскую  защищал  на
кафедре социологии. Эта чудовищная гремучая смесь наук  годилась,  возможно,
для далекого будущего, но никак не для  сегодняшнего  смутного  дня  великих
перемен, дня, который замкнулся на себе и не желал думать ни о прошлом, ни о
будущем. Но он, Русинов, не мог  ликвидироваться  на  "полуслове"  вместе  с
лабораторией и потому продолжал  жить  в  прежнем  режиме  и  никак  не  мог
вписаться в  суматошное  "сегодня",  целиком  погрузившись  в  древность,  в
доледниковую эпоху, и потому имел прозвище "Мамонт". Однако и  прозвище  его
было известно лишь посвященным - тем, кто работал в Институте либо  каким-то
образом имел о нем представление. Он и глухариную охоту-то любил  больше  за
то, что выпадала возможность послушать звуки пения птицы из той эпохи и  как
бы услышать ее голос. И разумеется, Мамонту было приятнее находиться там,  в
доледниковой эпохе, или уж, по крайней мере, на  грани  ее,  потому  что  он
считал эту эпоху поворотной в истории человечества на Земле. Если  вместе  с
историей сделать
   поворот, то за ним можно увидеть новую историю, новый  Путь,  уходящий  в
будущее, как бесконечная лесная просека. Чтобы проверять свои  аналитические
конструкции и модели, чтобы в  одиночку  не  заблудиться  на  многочисленных
путях и перепутьях поиска истины, раз в месяц, а то и чаще, ездил  к  своему
давнему другу и сотруднику Ивану Сергеевичу в Подольск. Ивану Сергеевичу уже
было под шестьдесят, и работал он в Институте со дня основания,  много  чего
знал и умел, считался хорошим специалистом в области геологии, картографии и
астрономии, хотя имел  историческое  образование.  Однако  после  ликвидации
лаборатории Иван Сергеевич сразу же отошел от дел, успокоился и расслабился.
Русинов  стал  замечать,  что  ветерана  все  больше  и  больше   тянет   на
воспоминания, ностальгические разговоры о конце пятидесятых, когда  Институт
работал на дне будущего Цимлянского моря, и  в  этих  воспоминаниях  кое-что
пробалтывал. Без злого умысла, в порыве тоски по прошлым временам, однако же
иногда вылетало такое, что  запрещалось  говорить  даже  своим  сотрудникам:
дружба дружбой, но табачок - врозь...
   И теперь Русинов мог подозревать только Ивана Сергеевича: никто другой  о
карте "перекрестков" и о нефритовой обезьянке не знал и знать  не  мог.  Что
было еще искать у него в квартире? Тайник  у  Русинова  был,  да  только  не
здесь, а на даче, которая после развода принадлежала бывшей жене Татьяне.  У
них сохранились нормальные отношения, и Русинов часто приезжал к сыну  Алеше
- все лето они вели дачный образ жизни; а зимой он, бывало, забирал  сына  и
уезжал с ним на выходные, опять же туда,  на  дачу,  таким  образом  сочетая
приятное с полезным. Чердачная неотапливаемая комнатка, где  раньше  работал
Русинов, как бы оставалась в его владении, и  там,  среди  завалов  газет  и
журналов со всего мира, можно было спрятать все что угодно. Труднее  было  с
материальными предметами - нефритовой обезьянкой  и  капсулой  с  кристаллом
КХ-45.  Богиню-утешительницу  Русинов  попросту  обмазал   глиной,   вылепил
забавного медвежонка, высушил, раскрасил и слегка обжег в  тигле  на  слабом
огне. Получилась детская игрушка, которую можно поставить куда угодно вместе
с другими такими же глиняными птицами, зайцами и веселыми мужичками. Капсулу
с кристаллом он прятал и в мусорное ведро, и в банку с топленым салом,  пока
наконец не нашел подходящего  места  -  спустил  на  проволоке  в  смотровой
отводок канализационной трубы, на уровень потолка нижней квартиры.