У него была  выдержка  абсолютно  уверенного  в  себе  человека;  его  ничем
невозможно  было  смутить  либо  повергнуть  в  недоумение:  он  ничему   не
удивлялся,  не  раздражался,  не  проявлял  резких  чувств   обиды,   любви,
ненависти.  В  нем  одновременно  как  бы  жили  и  находились  в  идеальном
равновесии  все  человеческие  чувства.  Невиданный   самоконтроль   напрочь
отвергал  всякие   подозрения   психического   заболевания.   После   нового
обследования на самом высоком уровне его физического здоровья  приступили  к
выяснению  его   умственных   и   интеллектуальных   способностей.   И   тут
обнаружилось,  что  его  беспамятство  неожиданным  образом   сочетается   с
необыкновенной  подвижностью  ума  и  стройностью  логики.  Авега  оставался
неразговорчивым, и потому  тестирование  начали  с  показа  ему  репродукций
известных  картин.  Делалось   все   это   осторожно,   невзначай,   скрытым
наблюдением, и психологи мгновенно отмечали, какие полотна он видел раньше и
какие  видит  впервые.  Получалось  так,  что  Авеге  известна   почти   вся
классическая живопись! Но картины художников, созданные с  начала  двадцатых
годов, он никогда не видел и рассматривал с особым интересом. Когда у него в
палате  "случайно"  оказалась  книга  по  живописи  и   скульптуре   периода
гитлеровской Германии, выпущенная в ФРГ, Авега проявил к некоторым  полотнам
и монументам неожиданно живое любопытство, чего раньше не замечалось, и даже
попробовал читать по-немецки, но молча, глазами. И  после  этого  наблюдения
отметили необычное для пациента состояние  размышлений.  Обыкновенно  Авега,
будучи в одиночестве, мог часами спать или лежать  в  расслабленной  позе  с
остановившимся, "остекленевшим" взглядом, а потом т


   ихо уснуть, как только зайдет солнце. Тут же  он  отложил  книгу,  достал
расческу и вдруг средь бела дня ни с того ни с сего стал расчесывать  волосы
и бороду. Делал это плавными движениями, аккуратно, словно  прикосновения  к
волосам у него вызывали боль.
   Для психологов это состояние уже было на отметке "тепло", но чтобы  стало
"горячо", требовалось найти новый, более мощный возбудитель. Дело  это  было
экспериментальное,  творческое,  и  специалисты  ломали  головы  в   поисках
средства, способного потрясти сознание подопытного,  что  бы,  по  расчетам,
привело к  раскрытию  феномена.  Авеге  подсовывали  альбомы  Босха,  иконы,
картины с  изображением  "Страшного  Суда"  и  мирные  пейзажи,  космические
фотографии  Земли  и  обратной  стороны  Луны,-  его  тонус  упал,  и  стало
"холодно". Удалось на какое-то время зажечь любопытство, показывая  пациенту
монументальное искусство сороковых и пятидесятых годов. Авега будто бы вновь
задумался, как бы проводя параллель  с  искусством  фашистской  Германии,  и
скоро вновь охладел.
   В то время  Русинов  работал  врачом  в  отделении  неврозов  и  даже  не
подозревал, что  в  этом  же  здании,  в  закрытом  боксе,  находится  столь
интересный пациент. И так бы никогда не  узнал,  если  бы  не  был  объявлен
полусерьезный  тест-конкурс:  найти  логические  связи   и   психологическое
продолжение изобразительного искусства Германии  и  СССР  периода  сороковых
годов в современном искусстве, которые бы были прямо противоположны по форме
и значению,  но  вбирали  бы  в  себя  гипертрофированную  силу  внутреннего
воздействия на  воображение  человека.  Тестировали  таким  образом  молодых
врачей и одновременно убивали второго зайца - искали ключ к сознанию  Авеги.
И вот тогда Русинов очень скромно  принес  недавно  вышедший  в  свет  набор
открыток- картины Константина Васильева. На открытки не  обратили  внимания,
приз получил  совсем  другой  молодой  специалист,  представивший  альбом  с
картинами Марка Шагала и блестяще доказавший  предлагаемую  теорему.  Однако
открытки- полотна малоизвестного тогда художника Васильева - все-таки попали
в палату Авеги.
   Авега  был  потрясен.  Но  еще  больше  -  доктора,  наблюдавшие  реакцию
пациента. У спокойного, титанически выдержанного человека  вдруг  затряслись
руки.  Он  стал  ози-раться,  просматривая  открытки,   изредка   выкрикивая
неразборчивые  слова,  которые  удалось  понять,  лишь   когда   дешифровали
магнитофонную запись.  Но  однако  произносил  несколько  раз  и  совершенно
отчетливо:
   - Валькирия! Валькирия!.. Из малопонятных слов выделялись лишь вопросы:
   - Кто?.. Почему?.. Кто такой?.. Невозможно! И тут  за  год  неволи  Авега
впервые обратился с просьбой оставить ему открытки, что и сделали с  великим
удовольствием. А Русинова неожиданно  пригласили  к  руководству  клиники  и
предложили новую работу в спецотделении. Так он  впервые  увидел  Авегу,  но
тогда еще не знал, что судьба свяжет его с этим странным человеком на  много
лет.
   Авега стал задавать вопросы, на которые следовало отвечать, и на  контакт
с ним решено  было  направить  молодого,  еще  неопытного  врача  Александра
Русинова как раз из-за этого своего качества и, по сути, сделать из него еще
одного пациента. Сначала Русинов лишь приносил ему еду и витамины,  привыкал
сам и приучал к себе Авегу. Потом стал оставаться в палате на пять,  десять,
двадцать минут и так постепенно стал входить в доверие. Конечно, доверие это
было  относительным,  ибо  Авега  на  вопросы  не  отвечал,  но  зато  очень
внимательно слушал ответы на свои вопросы, заданные  им,  когда  он  впервые
увидел картины Константина Васильевна. И потому, когда  Русинов  рассказывал
ему о художнике, пациент вдохновлялся и волновался одновременно. Раза два он
возбужденно вскакивал, ходил какой-то натянутой,  ходульной  походкой,  враз
потеряв свою величественность, и однажды в каком-то азарте выкрикнул:
   - Завидую! Над этим словом-страстью долго бились, пытаясь понять, чему  и
почему он завидует. И решили, что Авега,  возможно,  когда-нибудь  занимался
(как ни странно!) живописью и у него вдруг  проснулась  творческая  зависть,
наподобие той, что была у Сальери к Моцарту.  Открытки  Авега  расставил  на
столе, как иконы, и подолгу, особенно когда оставался один, смотрел на них и
произносил слово "Валькирия". Русинову поручили выяснить  хотя  бы  примерно
его род занятий в прошлом и даже составили хитроумный вопросник,  основанный
на творчестве Васильева. Но  тут  случилось  непредвиденное.  Утром  Русинов
застал Авегу в подавленном состоянии - и это тоже  было  неожиданностью.  Он
только что "встретил солнце" перед окном, причем  с  открыткой-автопортретом
художника в руках, однако был безрадостным и даже скорбным.