- Не успел,- вдруг сказал он.-  Как  жаль!  Вчерашний  день  -  последний
день...
   - Что ты не успел? - машинально спросил Русинов.
   - Я слепну,- признался Авега.- И пути не вижу под  ногами.  Авеги  больше
нет! А он ушел вчера... Завидую!
   - Кто ушел? Куда? - примирительно спросил Русинов, внутренне напрягаясь.
   Авега показал автопортрет Васильева:
   - Ушел в последний путь... Я мог его увидеть! Да не успел, слепец...
   - Он жив! - заверил  Русинов.-  Если  хочешь  увидеть,  я  разыщу  его  и
приглашу к тебе.
   Пациент ослаб, помотал головой и замкнулся не только на этот день,  а  на
несколько месяцев, словно в одиночестве  растратил  все  накопленные  слова.
Этот короткий и осмысленный диалог был самым долгим за все пребывание  Авеги
в неволе.
   В тот же день Русинов  сел  на  телефон  и  через  Союз  художников  стал
выяснять адрес Константина Васильева. И  услышал  невероятное:  полюбившийся
Авеге художник погиб вчера вечером.
   На консилиуме решено было временно оставить скорбящего Авегу в покое и за
это время разработать план  и  подготовиться  к  дальнейшим  действиям.  Его
прорицание смерти, а точнее, знание об этой  смерти  без  всякой  информации
извне заставляло искать  совершенно  новое  к  нему  отношение.  Русинов  же
отправился к Васильеву на квартиру, однако на похороны не успел,  зато  смог
посмотреть все  его  полотна,  к  счастью,  хранящиеся  дома.  Он  переписал
названия картин и засел в библиотеке, чтобы добыть исчерпывающую  информацию
о всех образах, легендах и  загадочных  фигурах,  изображенных  на  полотнах
Васильева. От картин,  основанных  на  древнерусском  и  арийском  эпосах  и
легендах,  он  пришел  к  ведической  индийской  литературе  и,   коснувшись
санскритского языка, вдруг ощутил, что ему самому стало "горячо". Он  понял,
что близок к  какому-то  открытию,  связанному  с  личностью  Авеги,  однако
подчинялся лишь интуиции -  знаний  катастрофически  не  хватало.  Тогда  он
отправился на кафедру индийской филологии Института стран Азии и Африки  при
МГУ, где познакомился с преподавателем Кочергиной, очень приятной и  простой
женщиной. Они сначала вместе посидели над открытками - картинами  Васильева,
и Кочергина как-то очень доходчиво и элементарно разложила ему значение всех
образов и символов и сама при этом удивилась,  насколько  глубоко,  точно  и
неожиданно ярко художник чувствовал свое древнее прошлое. Русинов тогда  еще
не  давал  никаких  подписок,  поэтому  откровенно  рассказал  все  о  своем
пациенте.
   - Авега? - переспросила Кочергина.- Какое интересное имя! Вернее, не  имя
- а рок, назначение!
   И рассказала, что "Авега" с санскрита переводится как "знающий движение",
"знающий путь или дорогу". И тут же объяснила, что  в  русских  словах  "га"
означает движение - нога, телега, дорога, Волга, Онега, Ладога -  и  что  на
первый взгляд таинственный  и  мудрый  язык  древних  ариев  очень  прост  и
доходчив для всякого русского, познавшего глубину своего языка от  рождения,
что, привыкнув к нему, можно на слух понимать, о чем говорят жители Северной
Индии, и что знаменитый тверской купец Афанасий  Никитин,  не  имея  никакой
подготовки, заговорил по-индийски, и  что  ходил  он  туда  не  лошадь  свою
продавать, а выполняя какую-то загадочную миссию - иначе бы его не  впустили
в главную святыню - храм Парват.
   Умышленно или нет, но она наводила его  на  мысль,  от  которой  Русинову
становилось не по себе, она намекала  на  некую  параллельность  действия  и
назначения средневекового купца и непонятного, Бог весть  откуда  возникшего
человека по имени Авега. С летописным путешественником все казалось ясным  и
относилось  к  истории,  но  когда  перед  тобой  живой  человек,   зачем-то
намеревающийся идти на реку Ганг,- будто для него не существует ни огромного
расстояния,  ни  государственных  границ  и  прочих  барьеров,-  то  в  душе
возникает ощущение какой-то ирреальности происходящего. Русинов хорошо  знал
байку,  что  врачи-психиатры,  поработав  долгое  время  с  больными,   сами
постепенно становятся шизофрениками, однако молодой специалист слишком  мало
еще работал в клинике, чтобы "зара-зиться" от пациентов. Тем более он  родом
был "от земли", из Вятской деревни, со здоровой, "мужицкой" психикой и очень
твердо знал, что душевные болезни ему не грозят. Но как бы то ни  было,  все
факты упорно подводили Русинова к единственному выводу: случайно задержанный
бродяга (опять- "га"!) шел с какой-то определенной миссией,  не  поддающейся
нормальному современному разуму и образу мышления.
   Расставаясь  с  Кочергиной,  он  вспомнил  о  какой-то  зависти,  которую
высказал Авега в связи с художником. Совершенно не надеясь  на  определенный
результат, на всякий случай он рассказал и об этом.  Кочергина  попросила  в
точности передать диалог и неожиданно просто объяснила, что Авега  вовсе  не
завидовал Васильеву, а давал ему имя или определял  его  социальный  статус,
ибо "завидую" переводится как "наделенный знаниями", "ученый",  "посвященный
в тайны  вед".  Это  окончательно  привело  Русинова  в  замешательство:  за
"знаниями" Авеги стояло нечто непознанное, но, увы,- существующее в природе.