- А как вы попали в милицию?
   - Простите, Георгий Александрович, мне кажется, я  и  так  отняла  у  вас
много времени. Вы не устали меня слушать?
   В тот год был большой набор в милицию.  Юристов  там  катастрофически  не
хватало, а платили сравнительно неплохо. Основную роль сыграло, конечно, то,
что меня не покидала надежда докопаться до причины Славиной  смерти,  так  и
оставшейся для меня таинственной. Согласитесь, Георгий  Александрович,  ведь
это же ненормально, когда  здоровый  двадцативосьмилетний  мужчина  внезапно
умирает вследствие гипертонического криза. Мне,  во  всяком  случае,  трудно
было в это поверить. Когда я сказала Волкову, что хочу пойти работать в  УР,
он назвал меня самонадеянной дурой. И предложил мне,  прежде  чем  принимать
окончательное решение, посидеть недельку в камере. На мой вопрос, в качестве
кого, он ответил: "В качестве  административно  арестованной.  Устроить  это
очень просто. Вот посидишь суток десять вместе с теми, с  кем  ты  собралась
работать, а потом скажешь, хочешь ты с ними работать или нет".  Я  тогда  на
него  обиделась.  В  тот  же  день  пошла   к   начальнику   отдела   кадров
Черемушкинского  РУВД  и  спросила,  на  что  может  претендовать  юрист   с
незаконченным высшим образованием. Не прошло и месяца, как я была  назначена
на должность участкового инспектора по делам несовершеннолетних.
   Несчастные семьи, несчастные дети, несчастные учителя и  родители  -  так
продолжалось два года.  Я  отплакала  маму,  закончила  университет,  прошла
неплохую  школу  практического  социализма  и  с  каждым  днем   все   яснее
осознавала, что работа в милиции не для меня. Видимо, надо  мной  все  время
тяготел груз Славиных слов о том, что он  боится  своих.  Поэтому  с  самого
начала я попыталась поделить  окружающих  меня  людей  на  тех,  кому  можно
доверять, и тех, кому доверять нельзя.  Наверное,  это  было  не  правильно.
Такое деление не может быть априорным, оно должно основываться  на  реальном
опыте. Но это я сейчас понимаю, а тогда? Так или иначе, друзей я  в  милиции
не приобрела, а жить  в  обстановке  мною  же  созданной  враждебности  было
тяжело. Я не могла понять даже Михаила Дмитриевича:  как  он  мог  шутить  и
смеяться, как мог  позволить  какому-то  сотруднику  занять  место  Славы  в
кабинете? Мне казалось, что  все  мысли  и  действия  сотрудников  отделения
должны быть сосредоточены только на Славиной трагической смерти, что  ничего
важнее просто не может быть. Когда я сказала Волкову об этом,  он  буквально
обрушился на меня. Он говорил, что мне не  место  в  милиции,  что  он  меня
предупреждал об этом, и сейчас еще раз убедился в своей правоте. "Ты  сопля,
а не офицер! Уходи с этой работы! Я  вижу  перед  собой  всех  тех,  кого  я
потерял за время работы в розыске. Но если бы я все время убивался  по  ним,
то не смог бы работать. Уверяю тебя, что многие из них были мне  значительно
ближе, чем Слава - тебе". И когда вытекли из  меня  последние  слезы  обиды,
Михаил Дмитриевич тихо сказал: "А теперь, деточка, давай поговорим спокойно.
Но на практической работе тебе  делать  нечего.  И  ты  сама  прекрасно  это
понимаешь, только не хочешь себе признаться. Не твоя это работа,  уж  поверь
мне. Есть у меня приятель - главный редактор журнала "Криминальный вестник".
Давно меня зовет к себе обозревателем. Да поздно  мне  масть  менять.  И  за
правописание свое иногда стыдно бывает. А для тебя. я  думаю,  такая  работа
будет в самый раз. По стране поездишь, на людей посмотришь, прикинешь, что к
чему. Ты ведь еще молодая. Вот повзрослеешь - вернешься  на  практику,  если
захочешь. А пока - не твое это".
   Так я оказалась в журнале, где и проработала девять лет?

Глава 2

18 сентября 1986 г., пес. Дагомыс. 19 час. 10 мин.

   - Не нравится мне все это. Весь этот съезд, ну прямо выездная  партучеба.
Море, пальмы, песок и пляж? Только светимся даром. Замашки какие-то барские,
Дагомыс, разговор на десять минут, а путевка  на  два  лица,  оплаченная  на
десять дней. Кто он есть? Откуда взялся? Сильно  смахивает  на  комитетчика.
Речь какая-то странная: то ли ученый, то ли блатной, то ли покупает,  то  ли
пугает. Как думаешь?
   -  Да  не  думаю  я.  Никак.  Свалилась  на  голову  путевка  в  Дагомыс,
двухместный номер-люкс оплачен, взял куклу и поехал. И  ей  радость,  и  мне
удовольствие. Ну пришел, ну послушал. Ты чего так засуетился-то?
   - Я не пойму. У меня же серьезное дело. Если я его сейчас остановлю,  мне
придется, - он начал загибать короткие пальцы, - тысяч сто  пятьдесят  людям
отдать, чтобы тихо разойтись.
   - Всего-то? Жлоб ты, однако. Раньше таким не был. Стареешь, что ли? Завод
твой пашет днем и ночью, продукция  течет  буквально  рекой,  из  реки  этой
непосредственно тебе накапывает  совсем  немало.  А  человек  дело  говорит.
Осторожнее надо быть. Система в этом деле  нужна.  Строить  ее  надо,  а  не
каждому около своей делянки трястись и ждать, что тебя  или  менты  схапают,
или придут свои и башку  откусят,  Ты  мне  честно  скажи,  чего  ты  больше
боишься? Что молчишь? Ясное дело, своих. Они тебя где хочешь достанут.
   - Не знаю. Не верю я ему. Вот  он  сказал,  что  мы  незнакомы  и  только
сегодня впервые друг друга в лицо увидели.  А  мы-то  с  тобой  уж  сто  лет
знакомы. И дела вместе делали. И не заваливались ни разу. И как-то без  всей
его системы обходились. Не так, что ли?
   - А помнишь, милый мой, кудрявый, как ты ноги  еле  унес  с  Чимкентского
фармзавода? В каком году это было-то? Не помнишь? Я напомню. В  одна  тысяча
девятьсот семьдесят восьмом. По первому,  можно  сказать,  снегу  рванул.  А
почему, не в обиду тебе, восточному человеку, будь сказано,  тебя  не  взяли
тогда? Думаешь, потому, что ты такой прыткий оказался? Нет, милый.  Как  раз
потому, что начала работать система.