"ЖЕЛАЮ УДАЧИ У ГИМНАЗИСТОВ!"
   Попов явился только на третий день к вечеру. Был он в новом пиджаке,  при
галстуке, в желтых штиблетах. И налегке: без корзины.
   - Ну, Артемий Никитич, и задали ж вы мне задачу! -  сказал  он,  улыбаясь
глазами. - Человек любит театр, а никогда в нем не был.  Запирайте-ка  будку
да пойдемте смотреть "Лес". Приехал знаменитый Ягеллов.
   - Какой лес? - Артемка с недоверием посмотрел на Попова. - В наших местах
лесов нету.
   - Нет, Артемий Никитич,  есть  и  в  наших  местах  и  дремучий  "лес"  и
"филины". А пойдем мы с вами в театр. "Лес" - это пьеса такая.
   - В театр? - просиял Артемка, но тут же потускнел.
   - В чем дело? - не понял Попов.
   - Я уже ходил. Не пустили.
   - Не пустили?
   - И билет отобрали. Билетер сказал: "Это в ложу. Не может быть, чтобы  ты
сам купил. Вытащил, наверно". А я, вот с места не сойти, сам купил.
   Попов скользнул по нему взглядом. Да, костюм на мальчишке неважный: штаны
по щиколотку и с бахромой на концах, рубашка хоть и целая, но вся  в  черных
пятнах ваксы.
   Попов взял Артемку за руку:
   - Пойдемте. Со мной пропустят. Вы же видите, какой я франт.
   - И то, - согласился Артемка.
   Он  вымыл  лицо  и  руки,  причесался,  подпоясался   ремешком,   и   они
отправились.
   Темнело. В небе замигали первые звезды. Издали,  вероятно  из  городского
сада, доносилась музыка. И потому ли, что кончился день и ушло  солнце,  или
от этих звуков, мягко таявших в  теплом  воздухе,  Попов  шел  задумчивый  и
немного грустный.
   Но Артемка ничего не замечал. От нетерпеливого желания увидеть то, о  чем
так интересно рассказывал Пепс, его даже чуть познабливало. Боясь  опоздать,
он то и дело забегал вперед Попова.
   Вот наконец  и  театр.  Он  стоит  посреди  садика  и  снаружи  ничем  не
отличается от обыкновенного сарая: такой же деревянный,  длинный  и  глухой,
без окоп. Только и всего, что очень большой да на  стенах  висят  красные  и
зеленые афиши. Цирк - тот куда важней! Высокий,  круглый  и  с  куполом.  Но
Артемка крепко верил Пепсу и готовился увидеть самые необыкновенные вещи.
   Пришли к началу второго действия, когда вся публика уже сидела па местах.
Спешили так, что Артемка едва успел прочитать на ярко освещенной  при  входе
афише: "Лес", а внизу, помельче, хоть тоже  крупными  буквами:  "С  участием
Александра Ягеллова".
   Фонари были притушены, и пробираться к своим местам пришлось в полумраке.
Артемка сел и оглянулся. Внутри тоже было не  так,  как  в  цирке.  В  цирке
скамьи поднимались одна над другой и закруглялись наподобие колец. Здесь  же
публика сидела на ровном месте. Это не  так  интересно.  Зато  в  цирке  нет
такого занавеса. Ах, какой он тут огромный! Чуть не во всю  переднюю  стену.
Раньше Артемка и представить  не  мог,  чтобы  на  свете  существовал  такой
занавес-великан. Снизу он освещался невидимыми лампами, а по его  синему,  в
серебряных  звездах,  полю  летели  два  крылатых  мальчика  и   трубили   в
длинные-длинные трубы. Артемка решил, что занавес - это очень важная штука в
театре.
   А галерка тут тоже есть, и публика на ней такая же беспокойная, как  и  в
цирке.  Лущит  семечки,  хлопает  в  ладоши  и  озорно   кричит:   "Вре-емя!
Време-чко-о-о!"
   - Что там? - показал Артемка на занавес.
   - Там? Сцена.
   - Арена?
   - Нет, сцена. Арена в цирке. "Что же это такое?" - подумал  Артемка.  Как
бы в ответ, по синей глади пробежала рябь,  трубы  перегнулись  пополам,  и,
заворачиваясь, занавес быстро понесся вверх.
   И Артемка увидел...  комнату.  Обыкновенную  комнату  -  с  креслами,  со
шкафом, с гардинами на окнах. И он сразу понял,  что  в  такой  обыкновенной
комнате и показывать будут обыкновенное, что по канату здесь ходить не будут
и не будут, как клоуны, бить друг  друга  по  щекам.  Но  какой  же  интерес
смотреть обыкновенное? Когда занавес последний раз опустился и публика после
шумных и долгих вызовов знаменитого гастролера двинулась наконец  к  выходу,
Попов, посмеиваясь, сказал:
   - Я вижу, Артемий Никитич, вам театр не понравился. Зря время потеряли.
   - Не понравился? Мне? - Артемка всплеснул руками. - Да я б тут всю  жизнь
просидел!
   - А ты сторожем сюда наймись, - сказал какой-то парень и сдвинул  Артемке
на нос фуражку.
   - Иди ты!.. - Артемка поправил  фуражку.  -  Сторожем...  Я,  может,  сам
актером буду.
   Возвращались по опустевшим, сонным улицам. По дороге Артемка то  прижимал
к груди руку, то отбрасывал ее  и  басил,  изображая  только  что  виденного
Несчастливцева: "Когда приедет тройка, скажи,  что  господа  пешком  пошли!"
Потом переходил на роль Аркашки, засовывал  палец  в  воображаемый  жилетный
карман и дребезжащим тенорком сокрушался: "Вот тебе и тройка! А говорил,  на
тройке поедем!"
   Около небольшой лавчонки, где сонный грек допоздна  торговал  фруктами  и
всякой снедью, Артемка остановился:
   - Вы меня театром угощали, а я вас ужином угощу. Вот и квиты будем.
   Он взял пяток яиц, копченой колбасы и кулечек вишен:
   - Пошли до меня в будку, чаю вскипятим.
   - Пировать так пировать! - охотно согласился Попов.
   Удивительно, как меняется базарная площадь! Днем здесь даже у  привычного
голова кругом идет: гам, назойливые зазывания горластых торговок,  верещанье
поросят, гнусавое пение нищих, суета, толчея, озорная перебранка.  Сейчас  -
ни одной живой души, и в ночной темноте молча  громоздятся  черными  глыбами
лавки и рундуки.