Барберен посматривал на  меня  как-то  загадочно,  что  меня  еще  больше
тревожило. Желая избежать этих взглядов, я вышел в  сад.  В  этом  небольшом
садике росло все необходимое для нашего хозяйства: картошка, бобы,  капуста,
морковь и репа. В нем, казалось, не  было  ни  одного  свободного  местечка.
Однако матушка отвела для меня  маленький  уголок.  Здесь  я  посадил  много
разных растений, трав, мхов, выкопанных мною в тех местах, где я пас корову.
   В нашем саду не было ни  аллей,  посыпанных  песком,  ни  длинных  клумб,
выровненных  по  шнурочку  и  засаженных  редкими   цветами.   Прохожие   не
останавливались, чтобы полюбоваться на него поверх  изгороди  подстриженного
терновника. Но я сам трудился над ним, я устроил его  по  своему  желанию  и
когда говорил о нем, то с гордостью называл его "моим садом".
   Прошлым летом я собрал и  посадил  в  нем  различные  цветущие  растения,
которые должны были скоро распуститься. На жонкилиях уже  появились  бутоны,
начинавшие желтеть. У фиалок показались  маленькие  лиловые  лепестки,  а  в
середине сморщенных листов примулы  уже  виднелись  бутоны.  Как  они  будут
цвести? Меня это очень интересовало.
   Но был один уголок моего сада, за которым я наблюдал с чувством  большим,
чем простое любопытство, - можно сказать, даже с некоторым волнением.
   В этой части сада я посадил земляные груши3; мне сказали, что они гораздо
вкуснее картофеля. Не говоря ничего матушке Барберен, я посадил в моем  саду
эти корнеплоды. Когда они пустили ростки, я уверил ее, что это цветы. В один
прекрасный день, когда они созреют, я в отсутствие матушки выкопаю  земляные
груши и сварю их. Как я это сделаю, я сам не  знал  хорошенько,  но  в  моем
воображении эта подробность меня мало смущала.
   Как будет изумлена матушка! Как она будет довольна! Ведь вместо надоевшей
картошки у нас будет новое, вкусное блюдо, и матушка не будет так грустить о
продаже бедной Рыжухи. А кто изобрел это новое блюдо?
   Я, Реми. Значит, и я могу принести какую-то пользу.
   Понятно, что я с большим вниманием следил за ростом моих  земляных  груш.
Ежедневно я приходил взглянуть на тот уголок,  где  они  были  посажены.  От
нетерпения мне казалось, что они никогда не вырастут.
   Я стоял на коленях, уткнувшись носом в землю, когда услыхал,  что  кто-то
нетерпеливо окликнул меня. Это был  Барберен.  Что  ему  нужно?  Я  поспешно
вернулся в дом. Каково же было мое изумление, когда  я  увидел  перед  собой
синьора Виталиса и его собак!
   Я мгновенно понял все. Виталис пришел за мной, и для того  чтобы  матушка
Барберен не могла за меня заступиться, Барберен услал ее с утра в деревню.
   Чувствуя, что мне нечего ждать сочувствия  от  Барберена,  я  подбежал  к
Виталису.
   - Умоляю вас, не уводите меня! - закричал я и зарыдал.
   - Слушай, малыш, - сказал он ласково, - тебе но будет плохо со мной. Я не
бью и не обижаю детей, а мои воспитанники, с которыми  тебе  придется  жить,
чрезвычайно милы и забавны. О чем тебе жалеть?
   - Матушка, матушка!
   - Во всяком случае, здесь ты не  останешься,  -  заявил  Барберен,  грубо
хватая меня за ухо. - Выбирай сам: этот человек или приют.
   - Нет, я хочу только матушку!
   - В конце концов, ты мне надоел! - закричал Барберен в сильнейшем  гневе.
- Если тебя нужно гнать отсюда палкой, то я так и сделаю.
   - Мальчику тяжело расставаться с матерью, за что же его бить? У него есть
сердце - и это хорошо.
   - Если вы начнете его жалеть, он заревет еще пуще.
   - Теперь перейдем к делу.
   Сказав это, Виталис выложил на стол несколько серебряных  монет,  которые
Барберен мгновенно сунул в карман,
   - Где его вещи? - спросил Виталис.
   - Вот они, - ответил Барберен,  показывая  на  голубой  бумажный  платок,
завязанный узлом.
   Виталис развязал его и посмотрел, что там находится. В узле оказались две
рубашки и холщовые штаны.
   - Это не то, о чем мы с вами условились. Вы должны были отдать его  вощи,
а я вижу здесь только лохмотья
   - Других у него нет.
   - Если бы я спросил у ребенка, он ответил бы мне, что это не так. Но я не
хочу спорить. У меня нет времени, пора отправляться в путь.  Пойдем,  малыш.
Как тебя зовут?
   - Реми.
   - Идем, Реми. Возьми узелок и ступай впереди Капи. Шагом марш!
   Я умоляюще посмотрел на него, потом на Барберена. Оба они отвернулись,  а
Виталис взял меня за руку. Надо было уходить. Когда я переступил через порог
нашего бедного домика, мне показалось, что я оставил в  нем  частицу  самого
себя.
   Я быстро огляделся вокруг, но мои глаза, затуманенные слезами, не увидели
никого, к кому бы я мог обратиться за помощью: ни на дороге, ни  в  поле  не
было ни одного человека.
   Я начал звать:
   - Мама! Матушка!
   Мне никто не ответил,  и  я  горько  разрыдался.  Пришлось  следовать  за
Виталисом, который не выпускал моей руки.
   - Счастливого пути! - крикнул Барберен и вернулся в дом.
   Все было кончено.
   - Ну, Реми, пойдем же! - ласково потянул меня за собой синьор Виталис.
   Дорога, но которой мы шли, поднималась зигзагами  в  гору,  и  на  каждом
повороте я мог видеть домик матушки Барберен, который постепенно  становился
все меньше и меньше. Я часто бегал по этой дороге  и  знал,  что,  когда  мы
дойдем до верхнего поворота, я увижу домик в последний  раз,  а  затем,  как
только мы пройдем несколько шагов по ровному месту, его уже больше не  будет
видно.