А через месяц пришло от Горького из Ялты известие о том, что я принят в
ялтинскую гимназию и буду жить в его семье, у Екатерины Павловны Пешковой.
     Я  приехал  в  Ялту,  когда  там  еще  свежа  была  память  о   недавно
скончавшемся Чехове. В этом сборнике помещены стихи, в которых  я  вспоминаю
впервые увиденный мною тогда осиротевший чеховский домик на краю города.
     Никогда не забуду, как приветливо встретила меня - в ту пору еще совсем
молодая - Екатерина Павловна Пешкова. Алексея  Максимовича  в  Ялте  уже  не
было, но и до его нового приезда дом, где жила семья Пешковых,  был  как  бы
наэлектризован надвигавшейся революцией.
     В 1905 году город-курорт нельзя было узнать. Здесь в первый раз  увидел
я на улицах огненные полотнища знамен, услышал под  открытым  небом  речи  и
песни революции. Помню, как в Ялту приехал Алексей Максимович, незадолго  до
того выпущенный  из  Петропавловской  крепости.  За  это  время  он  заметно
осунулся, побледнел и  отрастил  небольшую  рыжеватую  бороду.  У  Екатерины
Павловны он читал вслух написанную им в крепости пьесу "Дети Солнца".
     Вскоре после бурных месяцев 1905 года в Ялте начались повальные  аресты
и обыски. Здесь в это  время  властвовал  свирепый  градоначальник,  генерал
Думбадзе. Многие покидали город, чтобы избежать ареста. Вернувшись в Ялту из
Питера в августе 1906 года после каникул, я не нашел здесь семьи Пешковых.
     Я остался в городе один. Снимал комнатку где-то на Старом базаре, давал
уроки. В эти месяцы одиночества я запоем читал  новую,  неизвестную  мне  до
того  литературу  -  Ибсена,  Гауптмана,  Метерлинка,  Эдгара  По,  Бодлера,
Верлена, Оскара Уайльда, наших поэтов-символистов. Разобраться в  новых  для
меня литературных течениях было нелегко, но они не  поколебали  той  основы,
которую прочно заложили в моем сознании Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов,
Тютчев, Фет, Толстой и Чехов, народный эпос, Шекспир и Сервантес.
     Зимой 1906 года меня вызвал  к  себе  директор  гимназии.  Под  строгим
секретом он предупредил меня, что мне грозит исключение из гимназии и арест,
и посоветовал покинуть Ялту как можно незаметнее и скорее.
     И вот я снова очутился в Питере. Стасов незадолго до того умер, Горький
был за границей. Как и многим другим  людям  моего  возраста,  мне  пришлось
самому, без чьей-либо помощи, пробивать себе дорогу в литературу. Печататься
я начал с 1907 года в альманахах, а позднее в только что  возникшем  журнале
"Сатирикон" и в других еженедельниках. Несколько стихотворений, написанных в
ранней молодости, лирических и сатирических, вошло в эту книгу.
     Среди поэтов, которых я и до того знал и любил, особое  место  занял  в
эти годы Александр Блок. Помню, с каким волнением читал я ему в его  скромно
обставленном кабинете свои стихи. И дело было  тут  не  только  в  том,  что
передо мною находился прославленный, уже владевший умами  молодежи  поэт.  С
первой встречи он поразил меня своей необычной - открытой  и  бесстрашной  -
правдивостью и какой-то трагической серьезностью.  Так  обдуманны  были  его
слова, так чужды  суеты  его  движения  и  жесты.  Блока  можно  было  часто
встретить в белые ночи  одиноко  шагающим  по  прямым  улицам  и  проспектам
Петербурга, и он казался мне  тогда  как  бы  воплощением  этого  бессонного
города. Больше всего образ его связан в моей памяти с питерскими  Островами.
В одном из стихотворений я писал:

     Давно стихами говорит Нева.
     Страницей  Гоголя  ложится  Невский.
     Весь Летний сад - Онегина глава.
     О  Блоке  вспоминают  Острова,
     А  по  Разъезжей бродит Достоевский...

     В самом начале 1912 года  я  заручился  согласием  нескольких  редакций
газет и журналов печатать мои корреспонденции  и  уехал  учиться  в  Англию.
Вскоре по приезде я и  моя  молодая  жена,  Софья  Михайловна,  поступили  в
Лондонский  университет:  я   -   на   факультет   искусств   (по-нашему   -
филологический), жена - на факультет точных наук.
     На моем факультете основательно изучали английский язык, его историю, а
также историю литературы. Особенно много  времени  уделялось  Шекспиру.  Но,
пожалуй, больше всего подружила меня с  английской  поэзией  университетская
библиотека.  В  тесных,  сплошь  заставленных   шкафами   комнатах,   откуда
открывался вид на деловитую, кишевшую баржами и пароходами Темзу, я  впервые
узнал то, что переводил  впоследствии,  -  сонеты  Шекспира,  стихи  Вильяма
Блейка, Роберта Бернса, Джона Китса,  Роберта  Браунинга,  Киплинга.  А  еще
набрел я в этой библиотеке на  замечательный  английский  детский  фольклор,
полный  причудливого  юмора.  Воссоздать  на  русском   языке   эти   трудно
поддающиеся переводу классические стихи, песенки и прибаутки помогло мне мое
давнее знакомство с нашим русским детским фольклором.
     Так как литературных заработков нам едва хватало на жизнь, мне с  женой
довелось жить в самых демократических районах Лондона - сначала  в  северной
его части, потом в самой бедной и густо населенной - восточной, и только под
конец мы выбрались в один из центральных районов поблизости  от  Британского
музея, где жило много таких же студентов-иностранцев, как и мы.