Тогда Борис Сергеевич поставил Мишке пятерку и поглядел на меня.
   Он сказал:
   - Ну-ка, хохотун, выходи!
   Я быстро подбежал к роялю.
   - Ну-с, что вы будете исполнять? - вежливо спросил Борис Сергеевич.
   Я сказал:
   - Песня гражданской войны "Веди ж, Буденный, нас смелее в бой".
   Борис Сергеевич тряхнул головой и заиграл, но я его сразу остановил:
   - Играйте, пожалуйста, погромче! - сказал я.
   Борис Сергеевич сказал:
   - Тебя не будет слышно.
   Но я сказал:
   - Будет. Еще как!
   Борис Сергеевич заиграл, а я набрал побольше воздуха да как запою:

                           Высоко в небе ясном
                           Вьется алый стяг...

   Мне очень нравится эта песня.
   Так  и  вижу  синее-синее небо,  жарко,  кони  стучат копытами,  у  них
красивые лиловые глаза, а в небе вьется алый стяг.
   Тут я даже зажмурился от восторга и закричал что было сил:

                         Мы мчимся на конях туда,
                         Где виден враг!
                         И в битве упоительной...

   Я хорошо пел, наверное, даже было слышно на другой улице:

          Лавиною стремительной! Мы мчимся вперед!.. Ура!..
          Красные всегда побеждают! Отступайте, враги! Даешь!!!

   Я нажал себе кулаками на живот, вышло еще громче, и я чуть не лопнул:

                           Мы врезалися в Крым!

   Тут  я  остановился,  потому что  я  был весь потный и  у  меня дрожали
колени.
   А Борис Сергеевич хоть и играл,  но весь как-то склонился к роялю,  и у
него тоже тряслись плечи...
   Я сказал:
   - Ну как?
   - Чудовищно! - похвалил Борис Сергеевич.
   - Хорошая песня, правда? - спросил я.
   - Хорошая, - сказал Борис Сергеевич и закрыл платком глаза.
   - Только жаль, что вы очень тихо играли, Борис Сергеевич, - сказал я, -
можно бы еще погромче.
   - Ладно,  я учту,  -  сказал Борис Сергеевич.  - А ты не заметил, что я
играл одно, а ты пел немножко по-другому!
   - Нет, - сказал я, - я этого не заметил! Да это и не важно. Просто надо
было погромче играть.
   - Ну  что ж,  -  сказал Борис Сергеевич,  -  раз ты  ничего не заметил,
поставим тебе пока тройку. За прилежание.
   Как -  тройку? Я даже опешил. Как же это может быть? Тройку - это очень
мало! Мишка тихо пел и то получил пятерку... Я сказал:
   - Борис Сергеевич,  когда я немножко отдохну, я еще громче смогу, вы не
думайте.  Это я сегодня плохо завтракал.  А то я так могу спеть, что тут у
всех уши позаложит. Я знаю еще одну песню. Когда я ее дома пою, все соседи
прибегают, спрашивают, что случилось.
   - Это какая же? - спросил Борис Сергеевич.
   - Жалостливая, - сказал я и завел:

                        Я вас любил...
                        Любовь еще, быть может...

   Но Борис Сергеевич поспешно сказал:
   - Ну хорошо, хорошо, все это мы обсудим в следующий раз.
   И тут раздался звонок.
   Мама встретила меня в  раздевалке.  Когда мы собирались уходить,  к нам
подошел Борис Сергеевич.
   - Ну, - сказал он, улыбаясь, - возможно, ваш мальчик будет Лобачевским,
может быть,  Менделеевым.  Он  может стать Суриковым или Кольцовым,  я  не
удивлюсь,  если он  станет известен стране,  как  известен товарищ Николай
Мамай или  какой-нибудь боксер,  но  в  одном могу заверить вас  абсолютно
твердо: славы Ивана Козловского он не добьется. Никогда!
   Мама ужасно покраснела и сказала:
   - Ну, это мы еще увидим!
   А когда мы шли домой, я все думал:
   "Неужели Козловский поет громче меня?"



ОДНА КАПЛЯ УБИВАЕТ ЛОШАДЬ

   Когда папа заболел, пришел доктор и сказал:
   -  Ничего  особенного,  маленькая  простуда.  Но  я вам советую бросить
курить, у вас в сердце легкий шумок.
   И когда он ушел, мама сказала:
   - Как это все-таки глупо -  доводить себя до  болезней этими проклятыми
папиросами. Ты еще такой молодой, а вот уже в сердце у тебя шумы и хрипы.
   - Ну, - сказал папа, - ты преувеличиваешь! У меня нет никаких особенных
шумов,  а тем более хрипов. Есть всего-навсего один маленький шумишко. Это
не в счет.
   - Нет -  в счет! - воскликнула мама. - Тебе, конечно, нужен не шумишко,
тебя бы больше устроили скрип, лязг и скрежет, я тебя знаю...
   - Во всяком случае, мне не нужен звук пилы, - перебил ее папа.
   - Я  тебя  не  пилю,  -  мама  даже  покраснела,  -  но  пойми ты,  это
действительно вредно.  Ведь ты  же знаешь,  что одна капля папиросного яда
убивает здоровую лошадь!
   Вот  так раз!  Я  посмотрел на  папу.  Он  был большой,  спору нет,  но
все-таки поменьше лошади. Он был побольше меня или мамы, но, как ни верти,
он был поменьше лошади и даже самой захудалой коровы. Корова бы никогда не
поместилась на нашем диване, а папа помещался свободно. Я очень испугался.
Я  никак не  хотел,  чтобы его убивала такая капля яда.  Не хотел я  этого
никак и ни за что.  От этих мыслей я долго не мог заснуть,  так долго, что
не заметил, как все-таки заснул.
   А  в субботу папа выздоровел,  и к нам пришли гости.  Пришел дядя Юра с
тетей Катей, Борис Михайлович и тетя Тамара. Все пришли и стали вести себя
очень прилично,  а  тетя Тамара как только вошла,  так вся завертелась,  и
затрещала,  и уселась пить чай рядом с папой. За столом она стала окружать
папу заботой и вниманием,  спрашивала, удобно ли ему сидеть, не дует ли из
окна,  и  в конце концов до того наокружалась и назаботилась,  что всыпала
ему в чай три ложки сахару. Папа размешал сахар, хлебнул и сморщился.