Впоследствии я узнал, что хотя матушка и отказалась ходатайствовать  за
меня перед отцом, однако передала ему наш разговор от слова до слова.  Очень
озабоченный таким оборотом дела, отец сказал ей со вздохом: "Мальчик мог  бы
быть счастлив, оставшись на родине, но, если он пустится в  чужие  края,  он
будет самым жалким, самым несчастным существом, какое когда  либо  рождалось
на земле. Нет, я не могу на это согласиться".
     Только без малого через год после описанного  я  вырвался  на  волю.  В
течение всего этого времени я упорно оставался  глух  ко  веем  предложениям
пристроиться к какому  нибудь  делу  и  часто  укорял  отца  и  мать  за  их
решительное предубеждение против того рода жизни, к которому меня влекли мои
природные наклонности. Но как то раз, во время  пребывания  моего  в  Гулле,
куда я заехал случайно, на этот раз без всякой  мысли  о  побеге,  один  мой
приятель, отправлявшийся в Лондон на корабле своего отца,  стал  уговаривать
меня уехать с ним, пуская в ход обычную у моряков приманку,  а  именно,  что
мне ничего не будет стоить проезд. И вот, не спросившись ни  у  отца,  ни  у
матери, даже не уведомив их ни одним словом, а предоставив им узнать об этом
как придется, - не- испросив ни родительского, ни божьего благословения,  не
приняв в расчет ни обстоятельств данной минуты, ни последствий, в недобрый -
видит бог! - час, 1-го сентября 1651 года, я сел на корабль моего  приятеля,
отправлявшийся в Лондон. Никогда, я  думаю,  злоключения  молодых  искателей
приключений не начинались так рано и не продолжались так долго, как мои.  Не
успел наш корабль выйти из  устья  Гумбера,  как  подул  ветер,  и  началось
страшное волнение. До тех пор я никогда не бывал в море и не могу  выразить,
до чего мне стало плохо и как была  потрясена  моя  душа.  Только  теперь  я
серьезно задумался над тем, что я натворил и как справедливо  постигла  меня
небесная кара за то, что я так  бессовестно  покинул  отчий  дом  и  нарушил
сыновний долг. Все добрые советы моих родителей, слезы отца,  мольбы  матери
воскресли в моей памяти, и совесть, которая в то время еще не успела у  меня
окончательно  очерстветь,  сурово   упрекала   меня   за   пренебрежение   к
родительским увещаниям и за нарушение моих обязанностей к богу и отцу,
     Между тем ветер крепчал, и по морю ходили высокие волны, хотя эта  буря
не имела и подобия того, что я много раз видел потом, ни даже того, что  мне
пришлось увидеть спустя несколько дней. Но  и  этого  было  довольно,  чтобы
ошеломить такого новичка в морском деле, ничего в нем не смыслившего,  каким
я был тогда. С каждой новой накатывавшейся на нас волной я ожидал,  что  она
нас поглотит, и всякий раз, когда корабль падал вниз, как  мне  казалось,  в
пучину или хлябь морскую, я был уверен, что он уже не поднимется кверху. И в
этой муке душевной я твердо решался и неоднократно клялся, что, если господу
будет угодно пощадить на этот раз мою жизнь, если нога моя снова  ступит  на
твердую землю, я сейчас же ворочусь домой к отцу и никогда, покуда  жив,  не
сяду больше на корабль; я клялся послушаться  отцовского  совета  и  никогда
более не подвергать себя таким  невзгодам,  какие  тогда  переживал.  Теперь
только я понял всю верность рассуждений отца насчет  золотой  середины;  для
меня ясно стало, как мирно и  приятно  прожил  он  свою  жизнь,  никогда  не
подвергаясь бурям на море и не страдая от передряг  на  берегу,  и  я  решил
вернуться в родительский дом с покаянием, как истый блудный сын.
     Этих трезвых и благоразумных мыслей хватило у меня на все время, покуда
продолжалась буря, и даже еще на некоторое время; но на  другое  утро  ветер
стал стихать, волнение поулеглось, и я начал понемногу осваиваться с  морем.
Как бы то ни было, весь этот день я был настроен очень серьезно (впрочем,  я
еще не  совсем  оправился  от  морской  болезни);  но  к  концу  дня  погода
прояснилась, ветер прекратился,  и  наступил  тихий,  очаровательный  вечер;
солнце зашло без туч и такое же ясное встало на другой день, и гладь морская
при  полном  или  почти  полном  безветрии,  вся  облитая  сиянием   солнца,
представляла восхитительную картину, какой я никогда еще не видывал.
     Ночью я отлично выспался, и от  моей  морской  болезни  не  осталось  и
следа. Я был очень весел и с удивлением смотрел на море, которое  еще  вчера
бушевало и грохотало и могло в такое  короткое  время  затихнуть  и  принять
столь привлекательный вид. И тут то, словно для того,  чтобы  разрушить  мои
благие намерения, ко мне подошел мой приятель, сманивший меня ехать  с  ним,
и, хлопнув меня по плечу, сказал: "Ну что, Боб, как ты себя чувствуешь после
вчерашнего? Пари держу, что ты испугался, - признайся: ведь испугался вчера,
когда задул ветерок?" - "Ветерок? Хорош ветерок! Я и представить себе не мог
такой ужасной бури!" - "Бури! Ах ты чудак! Так, по твоему, это буря? Что ты!
Пустяки! Дай нам хорошее судно да побольше простору, гак мы такого  шквалика
и не заметим. Ну, да ты еще неопытный моряк, Боб.  Пойдем  ка  лучше  сварим
себе пуншу и забудем обо всем. Взгляни, какой  чудесный  нынче  день!"  Чтоб
сократить эту грустную часть моей повести, скажу прямо, что дальше пошло как
обыкновенно у моряков: сварили пунш, я напился пьян и потопил в  грязи  этой
ночи все мое раскаяние, все похвальные размышления о прошлом моем  поведении
и  все  мои  благие  решения  относительно  будущего.  Словом,  как   только
поверхность моря разгладилась, как только после бури восстановилась  тишина,
а  вместе  с  бурей  улеглись  мои  взбудораженные  чувства,  и  страх  быть
поглощенным волнами прошел, так мысли мои потекли по старому  руслу,  и  все
мои клятвы, все обещания, которые я  давал  себе  в  минуты  бедствия,  были
позабыты. Правда, на меня находило порой просветление, серьезные  мысли  еще
пытались, так сказать, воротиться, но я  гнал  их  прочь,  боролся  с  ними,
словно с приступами болезни, и при помощи пьянства и веселой компании  скоро
восторжествовал над этими припадками, как  я  их  называл;  в  какие  нибудь
пять-шесть дней я одержал такую полную  победу  над  своей  совестью,  какой
только может пожелать себе юнец, решившийся не обращать на нее внимания.  Но
мне предстояло еще одно испытание: провидение, как всегда в  таких  случаях,
хотело отнять у меня последнее оправдание; в самом деле, если на этот раз  я
не понял, что был спасен им, то следующее испытание было  такого  рода,  что
тут уж и самый последний, самый отпетый негодяй из нашего экипажа не мог  бы
не признать как опасности, так и чудесного избавления от нее.