Юрий Нагибин.
    Война с черного хода


     Бунташный остров", изд-во Московский рабочий, 1994.
     OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)



I

     Для меня, в моей судьбе, война делится на  несколько периодов. От  июня
1941 до января 1942-го  я тщетно пытался попасть на  фронт. С января 1942-го
до   октября   того   же   года   служил   на    Волховском    фронте,   был
инструктором-литератором       газеты       для       войск      противников
"Soldaten-Front-Zeitung" с  двумя  кубарями,  месяц  провел  на  Воронежском
фронте,  куда  меня перевели  по  закрытии  немецких  газет,  затем  изживал
последствия двух контузий и в марте 1943-го вернулся на фронт уже в качестве
военного корреспондента газеты "Труд" - до конца войны.
     Может  показаться  странным,  что мне так трудно  было "устроиться"  на
фронт.  Пошел  бы добровольцем  - и вся недолга. Ан нет. Когда  ВГИК,  где я
учился  на третьем курсе сценарного факультета,  эвакуировался в Алма-Ату, я
решил поступить в  школу  лейтенантов, объявление о наборе висело  на дверях
покинутого института.
     В школе  меня  приняли  на  редкость  тепло.  Прощание  было  не  менее
сердечным: мне долго жали руку и настоятельно советовали закончить институт,
благо у меня  на руках студенческая отсрочка, получить диплом, а  там  видно
будет.  "Не  торопитесь,  на  ваш  век  войны  хватит",-   загадочно  сказал
симпатичный капитан с  полоской "за тяжелое ранение" на кителе. Имел ли он в
виду затяжку  Отечественной  войны  или  какие-то будущие баталии,  осталось
неясным.  Зато  я  понял  другое.  После первых  приветствий мне  предложили
заполнить анкету.  На этом все кончилось: сыну репрессированного  по  статье
5810  не место  в  школе,  готовящей  средний  командный  состав.
Говорили, что продолжительность жизни  лейтенанта на фронте  - одна  неделя.
Даже  на одну неделю нельзя было  подпустить меня  к боевым действиям. В  те
патриархальные времена десять  лет по политической статье давали  при полном
отсутствии вины. Отец получил еще меньше: семь лет лагеря и четыре поражения
в   правах,   это  могло  считаться  свидетельством  высочайшей  лояльности,
примерной чистоты перед законом. Свой  срок  отец  получил после  того,  как
отпало  обвинение в  поджоге  Бакшеевских торфоразработок,  где  он  работал
начальником планового  отдела,- он был в  отпуске в Москве, когда  загорелся
торф.  Для семилетнего  заключения  оказалось  достаточным одной  фразы:  он
корпел над  квартальным  отчетом в канун  какого-то  праздника, и  к нему  в
кабинет  вломились  вешать портрет  Кагановича. Через некоторое время пришли
снова  и  поменяли портрет железного  наркома  на портрет Молотова. Отец  не
оценил чести  и  раздраженно  сказал, что портретами  квартальному отчету не
поможешь. Эта  острота,  возможно,  спасла мне жизнь, но тогда я не думал об
этом.
     Человек   в   юные  годы  на  редкость  законопослушный,  я   собирался
эвакуироваться  с институтом в Алма-Ату,  но  мама, кусая губы, сказала: "Не
слишком ли далеко  от тех  мест, где решается судьба  человечества?" И  лишь
тогда ударом в сердце открылось мне, где мое место...
     Несколько  потерпевший  в  своем   патриотическом  чувстве,  я   выбрал
наипростейшее:  пошел в Киевский райвоенкомат - по месту жительства. Там шло
непрекращающееся переосвидетельствование мужчин призывного возраста, но меня
не тревожили, и моя героическая инициатива вызвала раздражение. Военком стал
кричать, почему я не эвакуировался с институтом. Я ответил словами матери.
     - Выходит, государство учило вас, тратило средства - все зря?
     - Почему же? Я вернусь и доучусь. Он усмехнулся и вдруг спросил:
     - Немецкий знаете?
     - С детства.
     - Говорить можете?
     - Свободно.
     - Идите на освидетельствование.
     Мать честная, не иначе - в тыл врага!..
     Покрутившись голым перед врачами, на более  близкое знакомство  с  моим
крепким  в  ту пору спортивным  организмом они  не посягали, я быстро прошел
ушника, прочел самую мелкую нижнюю строчку в глазном кабинете, шустро дернул
ногой, когда невропатолог  стукнул меня молоточком под коленку, и  без труда
коснулся указательным пальцем носа с  закрытыми глазами. После этого я хотел
вернуться к военкому, но меня  к нему не пустили, а велели ждать в коридоре.
Я  прислонился  к  стене  и  стал прокручивать  в воображeнии  романтические
картины моего лихого  будущего. Потом меня  позвали в канцелярию, и прыщавый
писарь сказал с добрым, чуть завистливым смешком:
     -  Играй  песни,  парень,  освободили  подчистую.  И вручил мне  "белый
билет". Я машинально взял его, машинально развернул: не годен по статье 8-а.
     - Что это за статья?
     - Психушная.
     Пахнуло Швейком, но меня эта ассоциация не развеселила.
     Я был здоров,  как бык, теннисист, лыжник, значкист ГТО второй стунени.
Никакой анкеты я  не заполнял... Да в  этом не было нужды, здесь имелось мое
дело. Значит, я не годился даже в качестве пушечного мяса низшего сорта. Мое
патриотическое  чувство  потерпело  второй,  нокаутирующий  удар. Пусть мама
подсказала мне  то, что было естественным,  хотя и необязательным, юношеским
поступком, я пошел с открытой душой,  но дорогая Родина дважды  показала мне
зад. Отныне  я исключаю ее из своих душевных  расчетов,  но на фронт попасть
должен любой ценой. Ради самого себя, моей собственной судьбы.