Юрий Бондарев.
    Берег

   -----------------------------------------------------------------------
   М., "Молодая гвардия", 1975.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 21 June 2001
   -----------------------------------------------------------------------



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПО ТУ СТОРОНУ


1

   Воздушный лайнер гудел реактивными двигателями на высоте  девяти  тысяч
метров, и здесь, в солнечном  арктическом  холоде,  за  толстыми  стеклами
иллюминаторов сияли глыбами, проплывали по горизонту ослепительно сахарные
айсберги, а где-то в белой глубине, ниже их,  закрытая  сплошной  льдистой
грядой облаков, оставалась как бы потерянная земля.
   И хотя сознанием измерялась страшная глубина под чуть-чуть вибрирующим,
неуклонно летящим в поднебесье полом, в теплых  салонах  стало  оживленно,
уютно от солнца, от наконец  начатого  удачно  полета  после  ожидания  на
аэродроме. Везде потянулись, заслоились по  салону  в  плоских  сверкающих
лучах  легкие,  особенно  душистые   сейчас   дымки   сигарет,   пассажиры
расстегивали привязные ремни, откидывали поудобнее спинки  мягких  кресел;
везде зашуршали разворачиваемые газеты,  розданные  двумя  очаровательными
своей молодой стройностью и нежными, приглашающими  улыбками  стюардессами
(будто сказочно сошедшими с  реклам  международных  рейсовых  расписаний);
досасывались взлетные карамельки, которые несколько минут назад они с теми
же пленительными улыбками разносили на  подносиках;  потом  уже  в  разных
концах салона зазвучала русская и немецкая речь - мирно обволакивала общая
дорожная успокоенность, безмятежное ощущение дорожного комфорта,  надежда,
что все обещает  быть  незатруднительным,  удобным,  как  бывало  и  будет
всегда.
   Это освобожденное чувство оторванности от всего домашнего,  будничного,
первоначально  возникшее  на  аэродроме  и  теперь  раскованно-приятное  в
самолете,  среди   открывшейся   солнечной   высоты   за   иллюминаторами,
приглушенного  рева  мощных  двигателей,  услышанной  чужой  речи,   среди
благостного  салонного  рая,  ритуально  освященного  ласковыми   улыбками
длинноногих стюардесс, этих непорочных ангелов-хранителей душевного  покоя
в небе, - чувство не отягощенного заботами полета было знакомо Никитину, и
он сбоку вопросительно  взглянул  на  Самсонова  -  вместе  им  летать  не
приходилось ни разу.
   Самсонов, еще опоясанный  по  круглому  животу  застегнутым  ремнем,  с
рассеянным любопытством поворачивал голову к соседним через проход креслам
- там, перелистывая на коленях журналы, громко разговаривали три  пожилые,
туристского вида  немки,  указывали  дымящимися  сигаретами  на  занавеску
впереди салона, куда  ушли  стюардессы.  Сквозь  звон  двигателей  Никитин
разобрал слова "эссен", "фрюштюк" и сказал весело -  хотелось  говорить  о
пустяках:
   - Платоша, не прислушивайся к чужому разговору. О чем они? О  завтраке,
как я догадливо сообразил,  который  сейчас  неизбежен?  Неплохо  было  бы
закусить холодной курицей и выпить минеральной.
   - Немочки умирают от голода, - ответил, вздыхая, Самсонов. - Говорят  о
том, что давно  позавтракали  в  гостинице  "Метрополь"  и  не  мешало  бы
подкрепиться. Они из Кельна. Милые создания... Только услышу эту  речь,  и
срабатывает рефлекс. Интоксикация. В войну я с ними наговорился -  сыт  на
всю жизнь...
   - Нет, Платон, холодная курица после коньяка  -  это  вещь  в  самолете
незаменимая.
   Самсонов отпустил ремень, пошарил кнопку для откидывания спинки кресла,
неуклюже откинулся, долго сопел,  обратив  к  Никитину  широкоскулое  свое
лицо, вглядываясь усталыми, иконными глазами - обычной колючести не было в
них, а была грустная подозрительность интереса  узнать  причину  вот  этой
шутливой фразы Никитина, словно бы исповедующего сейчас  этакую  философию
бездумного туриста, беспечно полулежащего в кресле и занятого лишь  мыслью
о холодной курице и минеральной воде.
   - Я вижу, Вадим, что ты доволен началом одиссеи. Н-да, что-то будет.
   - А знаешь, я рад, что лечу к немцам именно с тобой, Платоша, -  сказал
Никитин.
   - Взаимно, - пробормотал Самсонов. - Это чувство имеет место.
   Они были знакомы лет пятнадцать-семнадцать. В течение этих лет их  пути
нередко перекрещивались и почасту соединялись, книги обоих выходили  почти
одновременно.  При   всей   разительной   несхожести   манер   -   жесткой
эмоциональности, нервной обнаженности  Никитина  и  спокойной,  выверенной
прозы Самсонова, что непостижимо противоречило внешним проявлениям  обоих,
- их довольно прочно упоминали рядом в одних и тех же критических  статьях
о послевоенном поколении, и хотя оба они понимали ни в чем не  совпадающую
разность, их постоянно тянуло друг к другу - это объединенная одним опытом
судьба поколения военных лет и что-то еще, за долгие  годы  знакомства  не
угаданное в общении, порой скрытое иронической полушуткой, даже в вечерних
телефонных разговорах, приблизительно таких:  "Загордился,  Вадимушка?  Не
звонишь? Лежишь  на  диване,  покуриваешь  и  пожинаешь  лавры?  Когда  ты
успеваешь повести строгать, классик?  Негров  нанял?  Прочитал,  прочитал.
Профессор твой - ничего, девка на переправе с узкими глазками тоже ничего,
а генерал - совсем не в дугу, интеллигентик он у тебя, таких не было.  Вот
подожди,  закончу  свой  опус  -  младенцами  вы  все  окажетесь".  -  "Не
сомневаюсь, Платоша, и жду потрясений". - "Подожди, Никитин, подожди,  еще
будешь проливать горючие слезы над моими страницами, - смеялся по телефону
Самсонов, после чего на память говорил  короткую  мускулистую,  прекрасную
фразу, нагруженную настроением и смыслом. - Ну, позавидовал? Рвешь волосы?
Вот так, ребятушки мои, писать надо. Три года обдумывал конец.  Эх,  какие
вы ребенки еще!"
   Самсонов работал чрезвычайно медленно, по строчкам, по абзацу в день, в
сомнениях выдавливал слова с трудолюбивой мукой, веря и не веря в их силу,
ненавидя эпитеты и все же густо насыщая ими фразу, до предельной  тесноты,
но при этом был всегда тонок, особо прелестен конец вещи, последние главы.