Вскоре после пасхальных каникул, которые я провожу, катаясь на лыжах  в
окрестностях  Пребикля,  долгожданный  момент  настает.   Поступает   приказ
перегнать самолет в эскадрилью  "Штук",  расквартированную  на  юге  Греции.
Одновременно приходит приказ о моем переводе в эту часть. Лечу через Аграм и
Скопье в Аргос. Здесь я узнаю, что должен следовать дальше на юг. Эскадрилья
находится в Молаи, на самой южной оконечности  Пелопонесса.  Для  того,  кто
получил классическое образование, полет  особенно  впечатляет  и  пробуждает
многие школьные воспоминания. Я,  не  теряя  времени,  докладываю  командиру
своей новой части о прибытии. Я глубоко взволнован,  наконец-то  пришел  мой
час, и я скоро приму участие в серьезных военных операциях. Первым, кто меня
встречает, является адъютант, его, и мое лицо одновременно  мрачнеет.  Мы  -
старые знакомые... это мой инструктор из Кана.
   "Что ты здесь делаешь?", спрашивает он.
   Его тон действует на меня как холодный душ.
   "Докладываю о прибытии".
   "Не будет тебе никаких боевых задач, пока ты не научишься  как  следует
управлять "Штукой".
   Я с трудом сдерживаю гнев, но держу себя под контролем  даже  когда  он
добавляет с унизительной улыбкой: "Ты хоть чему-нибудь научился с тех пор?"
   Ледяное молчание - до тех пор, пока я не нарушаю нетерпимую  паузу:  "Я
умею управлять самолетом".
   Почти с презрением - или мне так только  показалось?  -  он  говорит  с
ударениями, которые окатывают меня ледяной волной:
   "Я передам твое дело на рассмотрение командира  и  будем  надеяться  на
лучшее. Пусть он решает. Это все, можешь идти и привести себя в порядок".
   Когда я вышел из палатки в слепящее солнечное  сияние,  я  мигаю  -  не
только потому, что оно такое яркое.  Я  борюсь  с  нарастающим  внутри  меня
чувством отчаяния. Затем здравый смысл подсказывает  мне,  что  у  меня  нет
причин терять надежду. Адъютант может быть предрасположен  против  меня,  но
его мнение обо мне - это одно, а решение командира может быть  совсем  иным.
Предположим даже, что  адъютант  имеет  такое  влияние  на  командира  -  но
возможно ли, что решение не  будет  принято  в  мою  пользу?  Нет,  вряд  ли
командир будет колебаться, потому что он даже не знает меня и,  конечно  же,
составит свое  собственное  мнение.  Приказ  немедленно  доложить  командиру
прерывает мои размышления. Я уверен, что он  сам  решит,  как  поступить  со
мной. Я докладываю. Он отвечает  на  мое  приветствие  довольно  апатично  и
подвергает меня длительному и  молчаливому  осмотру.  Затем  он,  растягивая
слова, произносит: "мы уже знаем друг друга", и, возможно, заметив выражение
несогласия  на  моем  лице,  отмахивается  от  моего  молчаливого   протеста
движением руки. "Конечно, знаем, поскольку мой адъютант знает о вас  все.  Я
знаю вас с его слов настолько хорошо, что вплоть до дальнейших  распоряжений
вы не будете летать с моей эскадрильей. Вот если в будущем у  нас  не  будет
хватать людей..."
   Я не слышу, что он мне говорит. В первый раз на  меня  что-то  находит,
какое-то чувство в глубине живота, чувство, которое я не испытывал несколько
лет, до  тех  пор,  когда  однажды  возвращался  на  самолете,  изрешеченном
вражескими пулями и серьезной потерей крови, которая высасывала мои силы.
   Я не имею ни малейшего представления о том, как долго говорит  командир
и еще меньше я знаю, о чем. Во мне бурлит восстание, и  я  чувствую,  как  в
моей голове молотом  стучит  предупреждение:  "Нет,  не  делай  этого...  не
делай...". Затем голос адъютанта возвращает меня к реальности: "Вольно".
   Я вижу его в первый раз. Вплоть до этого момента я не  уверен,  что  он
присутствует. Он смотрит на  меня  каменным  взглядом.  Сейчас  я  полностью
восстановил контроль над собой.
   Несколько дней спустя начинается операция по захвату  Крита.  Двигатели
ревут над летным полем. Я сижу в своей палатке. Крит - это проба  сил  между
"Штуками"  и  английским  флотом.  Крит  -  остров.  Согласно  всем  военным
аксиомам, только превосходящие военно-морские силы могут отобрать  остров  у
англичан. Англия - морская держава. Мы - нет. Конечно же,  нет,  потому  что
Гибралтар не позволяет нам привести в  Средиземноморье  наши  суда.  Но  эта
военная аксиома, господство Англии на  море  сейчас  ставится  под  сомнение
бомбами наших пикирующих бомбардировщиков. А я сижу один в своей палатке...
   "Вплоть  до  дальнейших  распоряжений  вы  не  будете  летать  с   моей
эскадрильей!".
   Тысячи  раз  в  день  это  предложение  возмущает  меня,  высокомерное,
саркастическое, делающее меня посмешищем. Снаружи раздаются голоса экипажей,
взволнованно   рассказывающих   о   своем   опыте   и   о   высадках   наших
воздушно-десантных войск. Иногда я пытаюсь убедить одного из  них  позволить
мне лететь вместо него. Это бесполезно. Даже дружеский подкуп ничего мне  не
приносит. Время от времени, как мне кажется, я могу  прочитать  нечто  вроде
симпатии на лицах моих  коллег,  и  затем  горло  пересыхает  от  еще  более
горького гнева. Когда взлетает самолет, я хочу заткнуть уши чтобы не слышать
музыку моторов. Но не могу. Я слушаю. Я не могу  с  собой  ничего  поделать!
"Штуки" работают непрерывно, один вылет сменяет другой. Они  делают  историю
где-то там, в битве за Крит, а я сижу в своей палатке и рыдаю от ярости. "Мы
уже знаем друг друга!" Совсем наоборот! Ни в малейшей степени! Я  совершенно
уверен, что даже сейчас я мог бы быть полезным эскадрильи. Я умею летать.  У
меня хватит воли выполнить задание. Предрасположенность стоит между  мной  и
шансом  получить  рыцарские  шпоры.  Предрасположенность  моего  начальника,
который отказывается дать  мне  возможность  убедить  его  в  том,  что  его
"суждение" неправильно.