Я  лежал на койке и улыбался,  а  на  меня косился забинтованный сосед,
личность чрезвычайно  флегматичная, крайне немногословная, но острая на язык
--сапер  Петр  Пчелкин,  прозванный  ранеными  за  полноту и  медлительность
Шмелем.
     Как ни  молчалив был  Шмель, а лежать бок о бок добрых три  недели и не
разговаривать о своей армейской жизни невозможно. И  Пчелкин рассказал мне о
людях сильных, смелых и смекалистых, несущих на своих плечах большую тяжесть
боев,  о  людях,  которые  созидают  в  кромешном  аду войны,  а  если нужно
--разрушают созданное, чтобы, после победы созидать вновь.
     Я услышал  о  бесстрашных и отчаянных  подрывниках, пробирающихся в тыл
белых, чтобы разрушать их железные дороги и мосты.
     Может,  и  не  очень  складно  рассказывал Шмель,  но в  корявых словах
бывшего крестьянина  было  что-то взволновавшее  меня. Теперь  я  понимаю --
рядовой  Петр  Пчелкин был  поэтом  своего нелегкого дела. В  его  душе жила
суровая романтика своей специальности.
     А тут еще появился  в палате мой земляк Архип Царьков, первый плясун на
все Войново, весельчак  и балагур.  Он тоже оказался сапером и безоговорочно
решил, что расставаться нам, коли уж встретились, не след.
     Волнующие рассказы Шмеля, задорная  убежденность Архипа и  естественное
нежелание разлучаться с хорошими товарищами -- все это сыграло свою роль.
     Друзей выписывали. Попросился  на выписку и я. В  части  9-й стрелковой
дивизии  как раз  набирали саперов. Хотя  рана еще не зажила, я отказался от
отпуска. Царькова, Пчелкина и меня зачислили в 27-ю отдельную саперную роту.
     Так началась моя  служба  в инженерных войсках  Красной  армии. Служба,
которая определила всю мою дальнейшую жизнь.

Глава 3. 1921 год

     Прошло почти  два года.  Мы наступали.  Бои шли  с переменным  успехом.
Свирепые  ветры продували  Арбатскую стрелку.  Слева -- Азовское,  справа --
Гнилое  море. Ни  построек,  ни топлива. Сто двадцать километров  мы прошли,
разводя  костры из  выброшенных  на  берег  водорослей и обломков  деревьев.
Рассчитывали каждый  глоток воды.  И наконец  схватились с врагом...  Участь
врангелевцев известна.
     . Нас бросили  в Керчь  очищать катакомбы от последних белых банд. А из
Керчи  по льду  пролива  в стылом январе  --  на Кубань.  А  с  Кубани --  в
Махачкалу.
     А оттуда  --  через Баку в Грузию... Там, как говорили  политработники,
народ и часть армии восстали против реакционного буржуазного  правительства,
продавшегося империалистам.  Однако в Тифлисе  развернулись  упорные  бои, в
которых погиб  командир дивизии Курышко. В  дальнейшем  грузинская армия  не
оказывала серьезного сопротивления.
     Ранней весной 1921 года наша 9-ая дивизия вышла к Черному морю в Батум.
     Менялись участки фронтов, менялась погода, менялись люди вокруг нас, но
одно не менялось -- родная дивизия, родная рота.
     Я ни разу не пожалел, что послушал друзей 14 пошел в инженерные части.
     Приходилось  трудно, круто, горько. Но ведь что бы там ни случилось, мы
шли вперед. Мы побеждали!..
     В июне  1921  года мы все  еще стояли в Батуме. Армия  сокращалась. Мне
представлялся  выбор  -- демобилизация  или учеба  в  военном  училище. Я не
раздумывал. Жизни вне армии я уже не представлял. Что может быть  почетнее и
важнее, чем служба народу в Вооруженных Силах Советской Отчизны?
     Попросился  направить на учебу.  Получил рекомендации, характеристики и
вскоре  выехал  в "Москву,  в ГУВУЗ  --  Главное  управление  военно-учебных
заведений.
     Москва
     Много  довелось  впоследствии читать о Москве  двадцать первого --года.
Какими  только  эпитетами  не  награждали  ее  наши  недруги!  И  темная,  и
оголтелая, и одичавшая!
     Москва и  впрямь была грязновата. Некоторые бульвары  днем  походили на
толкучку, а ночью -- на
     пустырь. Вместо магазинов всюду были распределители, где неизвестно что
и когда  распределяли.. В городе горели лишь немногие керосиновые фонари. По
скверам бродили в отрепье беспризорники. На  Сухаревке шла меновая торговля,
то и дело слышался вопль: "Держи вора! "
     Иным  москвичам,  выбитым  из  уютного быта  многокомнатных  квартир  и
особнячков,   такие  картины   наверняка  представлялись  неким  преддверием
страшного суда. Но другое, совсем другое впечатление произвел город  на меня
и  моих товарищей. В наших сердцах  жили самые светлые надежды, и все вокруг
вовсе не казалось тогда мрачным.
     Рано  утром  мы  видели  спешивших  на  заводы  и  в учреждения  людей,
переполненные трамваи.
     Мы  не  только  верили,  а знали:  всякие  напасти --явление временное.
Порукою  тому  древние  стены  Кремля,  за которыми работает Владимир  Ильич
Ленин!
     И  конечно, прежде чем пойти в ГУВУЗ, мы  постояли на  Красной площади,
послушали бой курантов, недавно начавших играть "Интернационал".
     Разговор  в  ГУВУЗе  оказался  коротким.  Взяли  наши  командировочные,
рекомендации, аттестаты, выдали паек и отправили в Одессу держать экзамены в
военно-инженерное училище.
     В училище попали прямо к вступительным экзаменам. Желающих учиться было
немало, но я не волновался. В высшем начальном училище меня считали одним из
первых учеников.  Не любил только зубрить закон божий. Но  ведь здесь закона
божьего, слава богу, нет. Однако по конкурсу не прошел.