Срубил два зимовья: одно у речки, поближе к покосам, второе повыше,  на
взлобке, километрах в двух от первого, и повел хозяйство, да еще как повел!
     С тех пор край этот и  стали  называть  Андреевским,  по  имени  Андрея
Сивого.
     Сам он к колхозной поре успел умереть, один из его сыновей не пришел  с
германской, а второго в тридцатом году раскулачили и вместе с семьей куда-то
выслали. Так и не пустил переселенец Андрей Сивый корни на новой земле.
     Поля его, как и  следовало  ждать,  колхоз  забросил.  Стоило  ли  ради
нескольких гектаров снаряжать людей и весной, и летом, и осенью к  черту  на
кулички? Переплавлять через Ангару сеялки, жатки? Заводить ради этого паром?
Действительно, стоило ли?
     И  вот  теперь  Андрей  Гуськов  должен  был  помянуть  добрым   словом
переселенца Андрея Сивого, давшего ему удобное со  всех  сторон  и  надежное
пристанище.
     Если его жизнь здесь затянется, нижнее зимовье годится только до  лета.
Затем придется перебираться в верхнее или куда-нибудь еще - на  тот  случай,
если сюда вдруг вздумает заглянуть рыбак или какая другая неспокойная душа.
     И он решил: надо завтра же сходить к верхнему зимовью, посмотреть,  что
с ним сталось. Лыжи есть. По речке он  поднимется  вперед,  потом  на  лыжах
сделает крюк и зайдет с другого конца. Надо как-то устраиваться, если хочешь
жить, оглядываться, что у него есть, с чем начинать  новую  жизнь.  Ружьишко
бы. Надо объявиться Настене, больше никому. Один он пропадет.
     Вяло поразмыслив обо всем этом и чуть успокоившись от бившей его дрожи,
он подкинул еще в печурку, свалился на нары и спал без просыпу сутки  кряду,
до утра следующего дня.

        "5 "

     Вечером, как никогда ранняя в этом  году,  была  подписка  на  заем,  и
Настена размахнулась на две  тысячи.  Только  один  Иннокентий  Иванович  из
деревни дотянул до этой цифры, но у Иннокентия Ивановича, всякий знал, денег
куры не клюют, его так и звали: Иннокентий Карманович, а из чего,  из  каких
шишей собиралась рассчитываться Настена, она и сама не представляла.  Михеич
занемог или отговорился хворью, и на собрание пошла Настена,  а  о  чем,  по
какому вопросу оно  будет,  заранее  не  сказали.  И  вот  нате  -  бухнула.
Уполномоченный похвалил, народ подивился, а Настена и сама испугалась  своей
смелости, но слово,  как  известно,  не  воробей,  вылетит  -  не  поймаешь.
Отступать было поздно. Какой-то понимающий голос изнутри  успокоил  Настену,
что она делает правильно. Коль сказала, значит, что-то  подтолкнуло  ее  так
сказать, неспроста это вышло. Может, хотела облигациями откупиться за мужика
своего... Кажется, о нем она в это время не думала, но ведь  мог  и  за  нее
кто-то подумать.
     Михеич, как пришла и заикнулась про заем, сразу спросил:
     - Ну и на сколь?
     - На две тыщи.
     Он вскинул от починки, за которой сидел на лавке, голову и не поверил:
     - Ты че, дева, со мной шутки шутишь?
     - Какие шутки...
     - Ас ума не спятила? Они, может, у тебя есть? Может, спрятанные лежат?
     - Нету.
     - Чем ты в таком разе думала? Где ты их собираешься брать? Меня или ее,
- он кивнул на печку, где лежала Семеновна, - может, хочешь загнать? Дак нас
никто даром не возьмет.
     - Сказали, в последний раз. Для победы.
     - Для победы...
     На печи завозилась Семеновна, высунула голову:
     - Це, це она говорит?
     - Говорит, что богатые сильно стали.  Что  денег  много  накопили.  Так
много, что девать некуда.
     Настена пошла на свою  половину,  за  ситцевую  занавеску,  где  они  с
Андреем спали раньше и где до сих пор стояла ее кровать. Настена знала,  что
Михеич покипит, покипит и остынет, а свекровь, когда разберется, что к чему,
заведется надолго, ее пару хватит на месяц, а то  и  больше.  Черт  с  ними!
Выплатит она как-нибудь эти деньги, что-нибудь потом придумается. И собрание
не последнее... Зато благодаря подписке заработала она право завтра ехать  в
Карду, и две тысячи вышли ей тут козырным тузом, без  них  у  нее,  конечно,
ничего бы не получилось.
     Она  все  рассчитала  правильно.  После  собрания,  видя,  что  Нестор,
председатель колхоза,  доволен  подпиской  -  спущенную  цифру  подняли,  не
уронили, - с улыбочкой, что твоя именинница, подкатила к нему:
     - Нестор Ильич, - Даже повеличала, чтобы подольститься,  -  кто  завтра
товарища уполномоченного поедет отвозить? Нестор хитро прищурился на  нее  и
окликнул:
     - Товарищ  уполномоченный,  а  товарищ  уполномоченный!  Тут  вот  наша
сегодняшняя ударница изъявляет желание с тобой завтра до Карды  прокатиться.
Как ты - не против?
     Подошел уполномоченный, какой-то мятый весь,  подержанный  мужичонка  с
пучками волос на голове, и заворковал, заглядывая Настене в глаза:
     - Какой же мужчина будет против? Я даже мечтать о таком  провожатом  не
надеялся.
     Нестор по-свойски хлопнул его по плечу:
     - Ты только обратно ее потом отпусти. - И подмигнул Настене. - Долго не
держи, а то у нас и так тут работать некому.
     Завтра она поедет в Карду. Предстояло еще сообщить эту новость Михеичу,
но лучше утром, на сегодня ему хватит и  двух  тысяч.  Господи,  что  у  нее
теперь за жизнь пойдет?! Что с ними будет?! Что будет?!
     ...Той ночью, о которой уговорились в первую встречу,  Настена  отнесла
Андрею ружье. Отыскала и патроны, но провианту у Михеича не было,  и  она  с
трудом наскребла на два-три заряда.  Этого,  конечно,  мало,  Андрей  так  и
сказал, но собирать по деревне она боялась: тут же передадут  свекру,  и  он
всполошится. Деревня маленькая, и кто к кому вчера ходил  за  солью,  кто  у
кого занимал до выпечки ковригу хлеба, знают все. Настена и  так  тайком  от
Михеича сняла в амбаре  со  стены  ружье,  завешанное  одеждой;  хватится  -
неизвестно, что будет. Пока об этом не хотелось даже думать.