И это чувство,  а  вернее,  это  самочувствие,  это  отношение  к  себе
обложило его надолго.
     Таня была на  редкость  ласковая  и  заботливая  баба:  Она  ничуть  не
страдала от своей немоты, не озлобилась, не отшатнулась от людей;  ни  разу,
сколько Гуськов жил, он не заметил ее угрюмой или чем-то  недовольной.  Лицо
ее не было веселым, но оно было спокойным и добрым, готовым в  любой  момент
на улыбку. Казалось, немота ей дана не в наказание, а в облегчение. С самого
начала Гуськов не мог отделаться от ощущения, что она знает о нем все. Знает
и жалеет его. Точно так же ему представлялось, что он очутился у Тани не  по
своей воле, что его привела сюда  чья-то  указующая,  руководящая  им  рука.
Зачем только - чтобы помочь или осторожно, постепенно погубить?
     Возвращаясь с работы,  Таня  доставала  свои  баночки  и  сверточки  и,
устроившись  напротив  Гуськова,  жадно,  с  любопытством  и   удовольствием
смотрела, как он ест. Наевшись, он в благодарность легонько хлопал ее, будто
мужика, по плечу. Счастливая, растревоженная  этой  грубоватой  лаской,  она
ловила  его  руки  и  прижимала  к  своей  щеке,  затем  принималась  что-то
показывать, но он не понимал. Горячась,  она  маячила  на  пальцах  быстрей,
торопливей - он мотал головой и отворачивался. Тогда, чтобы  успокоить  его,
она оставляла попытки объясниться и виновато протягивала к нему руки.
     Со временем Таня все же научила Гуськова разбирать многие  свои  знаки.
Она втолковывала ему их с той же любовью и терпением, с какой  ребенка  учат
говорить. Но ему была неприятна эта немая азбука, и он, как  мог,  отлынивал
от нее. Оставаться здесь надолго он  не  собирался.  По  ночам,  когда  Таня
прижималась к нему, Гуськову не на шутку представлялось, что  он  слышит  ее
обессиленный и подталкивающий шепот - те самые слова, которые  вырываются  в
таких случаях у всех баб. Он пытливо замирал и, веря, что ошибается, не  мог
все-таки освободиться от недоброго чувства, что Таня - не та,  за  кого  она
себя выдает. Но и он, и он теперь был неизвестно кто. Все в нем  сдвинулось,
перевернулось, повисло в пустоте. Ехал ненадолго - застрял совсем,  думал  о
Настене - оказался у Тани. Об остальном и  вовсе  было  страшно  рассуждать.
Расхлебывай - не расхлебать, кайся - не раскаяться.
     Через месяц ему стало совсем невмоготу.  Хоть  на  смерть,  но  дальше.
Поздним вечером, когда Таня убиралась в госпитале, он сбежал от нее.  Дороги
назад теперь ему не было, дорога оставалась одна - домой.
     От Иркутска приходилось осторожничать изо всех сил. Показываться  среди
бела дня в деревнях он себе  запретил:  мало  ли  кто  может  повстречаться?
Отсиживался на заимках, в зимовьях, в зародах сена,  высматривал  и  пугался
каждой фигуры, глухо матерился, замерзая и проклиная себя,  а  ночью,  когда
затихала жизнь, припускал со всех ног. Хорошо еще, что дни стояли  короткие,
спичечные.
     Наконец  в  одну  из  крещенских  ночей  добрался  он  до   Атамановки,
остановился перед ее верхним краем и усталым, изможденным от снега  взглядом
окинул расходящиеся на две стороны белые  крыши  домов.  Никаких  чувств  от
встречи с родной деревней он не испытывал - не  в  состоянии  был  испытать.
Постояв немного, он спустился к  Ангаре  и  по  льду,  не  видя  из-под  яра
деревни, добрел до своей бани. Там, едва притворив за собой дверцу, он  упал
навзничь на пол и долго лежал неподвижно, как мертвец.
     Под утро, еле волоча ноги, он поплелся на  другую  сторону  Ангары.  На
плече он тащил лыжи, за поясом у него болтался топор.
     Укрылся Андрей Гуськов в Андреевском, в  старом  зимовье  возле  речки.
Расшурудил давно не троганную печку, вскипятил в манерке чаю  и  впервые  за
много волчьих дней согрелся. Через полчаса его вдруг стало сильно трясти, он
видел по рукам и ногам, как ходит весь ходуном,  -  то  ли  тело,  долго  не
знавшее тепла, набрало его сразу чересчур много, то ли  сказывалось  нервное
напряжение, постоянное ожидание вот этого мига, когда  можно  будет  наконец
расслабиться, не остря каждую минуту глаза и уши, и отдохнуть.
     Еще в Иркутске, прикидывая, где ему возле  Атамановки  приткнуться,  он
выбрал именно эту  зимовейку.  Стоит  она  как  нельзя  лучше,  в  глубоком,
загнутом за гору распадке, откуда  не  подняться  дыму,  топи  хоть  круглые
сутки. Кроме того, рядом, в двух  шагах,  речка,  и  по  наледи  сюда  можно
добираться, не оставляя следа.
     Ничего не поделаешь, теперь приходилось думать прежде  всего  об  этом.
Удобно, конечно, что за Ангарой, сюда и в прежние годы мало кто  заглядывая,
а сейчас и подавно никто не полезет. Даже для бакенщика за островом не  было
работы: пароходы ходили по широкому, правому рукаву.
     Атамановские поля и угодья испокон веку лежали на своей стороне,  их  и
там хватало с избытком. Охота, рыбалка, любой промысел тоже были  под  своим
боком, места к Лене я по зверю, и по ореху, и  по  ягоде  считались  богаче,
поэтому за реку плавали редко. Остров напротив деревни,  правда,  косили,  а
заодно и обирали от ягод, он так - Покосным - и назывался.
     Но еще до японской войны  пришел  в  Атамановку  из  Расеи  переселенец
Андрей Сивый с двумя сыновьями. Пообсмотрелся, поогляделся и,  на  удивление
мужикам, выбрал себе место для хозяйства за Ангарой. Избу поставил, как  все
люди, в деревне, а целину для  пашни  разодрал  здесь.  Особенно  много  ему
корчевать и не пришлось, полян и прогладей, удобных  для  работы,  тут  было
достаточно.