-- Забаров... ранен, товарищ генерал.
  Комдив,  будто  обожженный, быстро отошел от  стола,  метнул  взгляд  в
сторону молодого офицера, но  ничего не  сказал. Некоторое время  в блиндаже
было  тихо.  Сизов  ходил хмурый  и, казалось, злой.  Но вот он остановился,
приблизился затем почти вплотную к Марченко и спросил глухо:
  -- Тяжело ранен?
  -- В плечо, задета кость, товарищ генерал.
  -- Когда?
  -- Ночью на Донце. Вместе с саперами переправлялся.
  -- Так...--  задумчиво сказал комдив. Почти  сросшиеся  брови  генерала
теперь совсем сошлись в одну линию.
  "Сколько людей погибло на глазах этого сурового человека, сколько видел
он раненых,-- подумал  Шахаев,--  неужели всякий раз он так тяжело переживал
эти потери? A может быть, Забаров ему особенно дорог?.."
  После совещания генерал Сизов беседовал с полковником Деминым.
  -- Жаль...  Каких людей  теряем! -- комдив поморщился.  Лицо его  вдруг
стало  опять сумрачным и усталым.-- Вы  знаете, Федор Николаевич, как  нужен
был Забаров для этого дела. Именно Забаров!..
  -- Знаю,-- тихо сказал Демин.
  -- Вы бы, Федор Николаевич, навестили его, посмотрели, как его лечат.
  -- Я уже был у Забарова,-- все так же тихо и спокойно ответил Демин.
  -- Благодарю вас, Федор Николаевич,-- взгляд Сизова вдруг потеплел. Так
бывало всегда,  когда он начинал  говорить с  Деминым.-- Забаровы  нам очень
нужны! -- Генерал немного помолчал. Потом сказал задумчиво и тихо: -- Быстро
растут солдаты.  Этим,  пожалуй, не  потребуется  тридцати  лет, чтобы стать
генералами. Как вы думаете?
  -- Думаю, что  не потребуется,-- Демин улыбнулся.  Он хотел  еще что-то
сказать, но зазвонил телефон. Генерал поднял трубку.
  --  Когда  заметили?.. Двадцать минут назад?.. А  почему так  долго  не
докладывали? Ах, так! Продолжайте наблюдение и обо всем замеченном сообщайте
мне  немедленно.  Говорите,  скрылись  за  Лысой горой?  Это  что  за  белым
камнем?.. Хорошо, наблюдайте!..
  Сизов положил трубку и, обращаясь к Демину, предложил:
  -- Поедем к  Баталину.  Там из боевого  охранения очень важные сведения
сообщают.  Кажется, новые  части у  немцев  появились. Надо это  уточнить на
месте.
  Когда  Сизов  и Демин уже  направились  было к  выходу,  на столе вновь
зазвонил телефон. Генерал вернулся.
  До Демина долетели слова комдива:
  -- Да, сейчас буду!

4

  Вечером разведчики  выстроились у  своего  блиндажа.  Ждали Пинчука. Он
почему-то задерживался.
  -- Небось кресало свое потерял,-- высказал предположение Семен.
  Красный и  вспотевший, Пинчук выполз из блиндажа.  Встал в строй. Начал
оправдываться:
  -- Мабуть, цилу годыну шукав...
  -- Что шукав-то?
  -- Та кресало ж!
  -- Хо-хо-хо!
  -- Ха-ха --ха!
  Марченко,   пeрeждав   первый   приступ  солдатского   хохота,  сердито
остановил:
  -- Ну, довольно. Сдать документы старшине!
  Уваров  ждал  этой  минуты с  какой-то смутной  тревогой.  Ему  впервые
приходилось  расставаться со своим  комсомольским билетом, и это  было очень
тяжело. Без него он вдруг почувствовал  себя каким-то опустошенным, невольно
хватался за карман и не находил там привычной маленькой книжечки.
  Сдали свои  партийные  билеты  Шахаев  и  Пинчук. Аким  отдал дневник и
красноармейскую книжку: больше у него  ничего  не было.  Сенька тоже передал
свой комсомольский билет.  Теперь  все  были  сосредоточенно-серьезны.  Даже
Семен. Разумеется,  настолько,  насколько могла  быть серьезной его курносая
физиономия.
  Поправив  за  спинами мешки,  взволнованные  и  молчаливые,  разведчики
тронулись в путь.
  Старшина долго  смотрел им вслед. Взгляд его остановился на документах,
еще теплых от солдатских рук. Он бережно положил документы в полевую сумку и
еще раз посмотрел вслед уходящим разведчикам.
  Темнело. На небе появились  первые звезды.  Стрельба на  передовой, как
всегда к  ночи, усиливалась.  Где-то  у  генеральского  блиндажа  рассыпался
гортанной  трелью неисправимый  оптимист-скворец. А  ведь  пострадал  и  он,
насмешник горластый.  Прилетел к пустому месту: ветлу, к вершине которой был
прикреплен  его  домик,  спилили  дивизионные саперы. Теперь певун устроился
где-то в дупле.
  Траншеи глубокие -- можно было идти в  полный рост. Но для Акима  и они
были  мелки.  Тот  и сейчас шел пригнувшись.  Это  очень неудобно  -- болела
спина. Порой терпение покидало Акима, и тогда его голова в каком-то облезлом
кроличьем малахае (перед тем как пойти в рейд, разведчики переоделись во все
гражданское) медленно плыла над брустверами  траншей. Акима  окрикивали.  Он
смущался, наскакивал на какие-то ящики, падал.
  -- Скоро, что ли, будет конец этим траншеям? -- ворчал Ванин, обращаясь
к  шедшему  впереди  него  Уварову.  Но  тот  промолчал.   Это  еще   больше
раздосадовало Сеньку.-- И что ты молчишь все время? --  в сердцах сказал ему
Ванин. Не любил он людей  неразговорчивых и, как  говорил  Пинчук, "сумных".
Сенька  нередко философствовал на этот счет:  "Молчит с важным этаким видом.
Будто все знает, да  не хочет зря языком трепать. А раскуси такого -- просто
язык у него еловый. -- И заключил: -- Не люблю молчунов".
  Обыкновенно в таких случаях Сенька искал сочувствия у Акима. Тот, чтобы
нe  обидеть  Ванина, часто соглашался с  ним.  В конце концов, Сенька был  в
известной  степени прав.  На войне  люди часто искали  свой отдых  в веселой
болтовне. Не о смерти же им думать, когда она и  так всем глаза  намозолила.