Но не успел сделать и шага, как  Сотников  сзади  опять  поперхнулся  и
зашелся в долгом нутряном  кашле.  Стараясь  сдержаться,  согнулся,  зажал
рукавом рот, но кашель оттого только усилился.
   - А ты снега! Снега возьми, он перебивает! - подсказал Рыбак.
   Борясь  с  приступом  раздирающего  грудь  кашля,  Сотников   зачерпнул
пригоршней снега, пососал, и кашель в самом деле понемногу унялся.
   - Черт! Привяжется, хоть разорвись!
   Рыбак впервые озабоченно нахмурился, но промолчал, и они пошли дальше.
   Из оврага на дорогу выбежала  ровная  цепочка  следа,  приглядевшись  к
которому Рыбак понял, что недавно  здесь  проходил  волк  (тоже,  наверно,
тянет к человеческому жилью - не сладко на таком морозе в лесу).  Оба  они
взяли несколько в сторону и дальше уже не сходили с этого следа, который в
притуманенной серости ночи не только обозначал дорогу, но и указывал,  где
меньше снега: волк это определял безошибочно. Впрочем, их путь подходил  к
концу, вот-вот должен был показаться хутор, и это  настраивало  Рыбака  на
новый, более радостный лад.
   - Любка там, вот огонь девка! - негромко сказал он, не оборачиваясь.
   - Что? - не расслышал Сотников.
   - Девка, говорю, на хуторе. Увидишь, всю хворь забудешь.
   - У тебя еще девки на уме?
   С заметным усилием волочась сзади, Сотников уронил голову и еще  больше
ссутулился. По-видимому, все его внимание теперь было  сосредоточено  лишь
на том, чтобы не сбиться с шага, не потерять посильный ему темп.
   - А что ж! Поесть бы только...
   Но и упоминание о еде никак  не  подействовало  на  Сотникова,  который
опять начал отставать, и Рыбак, замедлив шаг, оглянулся.
   - Знаешь, вчера вздремнул на болоте - хлеб приснился. Теплая буханка за
пазухой. Проснулся, а это от костра пригрело. Такая досада...
   - Не диво, приснится, - глухо согласился Сотников. - Неделю на  пареной
ржи...
   - Да уж и паренка кончилась. Вчера Гронский остатки  роздал,  -  сказал
Рыбак и замолчал, стараясь не заводить разговора о том,  что  в  этот  раз
действительно занимало его.
   К тому же становилось не до разговоров: кончался лес, дорога выходила в
поле. Далее по одну сторону пути тянулся мелкий кустарник, заросли лозняка
по болоту, дорога от которого круто сворачивала на пригорок.  Рыбак  ждал,
что из-за ольшаника вот-вот покажется дырявая  крыша  пуньки,  а  там,  за
изгородью будет и дом с сараями и задранным журавлем  над  колодцем.  Если
журавль торчит концом вверх - значит, все в порядке, можно заходить;  если
же зацеплен крюком в колодезном срубе, то поворачивай  обратно  -  в  доме
чужие. Так, по  крайней  мере,  когда-то  условились  с  дядькой  Романом.
Правда, то было давно, с осени они сюда не заглядывали - кружили в  других
местах, по ту сторону шоссе, пока голод и жандармы  опять  не  загнали  их
туда, откуда месяц назад выгнали.
   Скорым шагом Рыбак дошел до изгиба дороги и свернул на пригорок. Волчий
след на снегу  также  поворачивал  в  сторону  хутора.  Очевидно  чувствуя
близость  жилья,  волк  осторожно  и  нешироко  ступал   обочиной,   тесно
прижимаясь к кустарнику. Впрочем, Рыбак уже перестал следить за дорогой  -
все его  внимание  теперь  было  устремлено  вперед,  туда,  где  кончался
кустарник.
   Наконец он торопливо взобрался по склону на  верх  пригорка  и  тут  же
подумал, что, по-видимому, ошибся  -  наверно,  хуторские  постройки  были
несколько дальше.  Так  нередко  случается  на  малознакомой  дороге,  что
некоторые участки ее исчезают из памяти, и тогда весь путь сдается короче,
чем на самом деле. Рыбак еще ускорил свой шаг, но  опять  начал  отставать
Сотников. Впрочем, на Сотникова Рыбак уже  перестал  обращать  внимание  -
неожиданно и как будто без всякой причины им завладела тревога.
   Пуньки все еще не было в ночной серости, как не было впереди  и  других
построек,  зато  несколько  порывов  ветра  оттуда  донесли  до   путников
горьковато-едкий  смрад  гари.  Рыбак  сначала  подумал,   что   это   ему
показалось, что несет откуда-то из леса. Он прошел еще сотню шагов, силясь
увидеть сквозь заросли  привычно  оснеженные  крыши  усадьбы.  Однако  его
ожидание не сбылось - хутора не было. Зато еще потянуло гарью - не свежей,
с огнем или дымом, а противным смрадом  давно,  остывших  углей  и  пепла.
Поняв,  что  не  ошибается,  Рыбак  вполголоса  выругался  и  почти  бегом
припустил серединой дороги, пока не наткнулся на изгородь.
   Изгородь была на месте - несколько  дар  перевязанных  лозой  кольев  с
жердями криво торчали в снегу. Тут, за  полоской  картофлянища,  и  стояла
когда-то та  самая  пунька,  на  месте  которой  сейчас  возвышался  белый
снеговой  холмик.  Местами  там  выпирало,  бугрилось  что-то   темное   -
недогоревшие головешки, что ля? Немного в отдалении, у  молодой  яблоневой
посадки, где были постройки, тоже громоздились занесенные снегом  бугры  с
полуразрушенной, нелепо оголенной печью посередине. На местах же сараев  -
не понять было - наверно, не осталось и головешек.
   Минуту  Рыбак  стоял  возле  изгороди  все  с   тем   же   неумолкавшим
ругательством в душе, не сразу сообразив, что здесь случилось.  Перед  его
глазами  возникла  картина  недавнего  человеческого  жилья  с  немудреным
крестьянским  уютом:  хатой,  сенями,  большой  закопченной  печью,  возле
которой хлопотала бабка Меланья - пекла драники. Плотно закусив с  дороги,
они сидели тогда без сапог на лежанке и смешили хохотунью Любку, угощавшую
их лесными орехами. Теперь перед ним было пожарище.