Наихудшее из всего состояло для Сотникова в том, что это был его первый
и его последний фронтовой бой, к которому комбат готовился в течение  всей
своей  службы  в  армии.  К  сожалению,  этот  злосчастный  бой  еще   раз
засвидетельствовал тот непреложный, но нередко игнорируемый  факт,  что  в
усвоении опыта предыдущей войны не только сила, но, наверное,  и  слабость
армии. Наверно, характер каждой следующей войны слагается  не  столько  из
типических  закономерностей  предыдущей,  сколько  из   незамеченных   или
игнорированных ее исключений и неожиданностей,  что  и  формирует  как  ее
победы, так и ее поражения. Жаль, что Сотников понял это слишком для  себя
поздно, когда уроки  его  короткой  фронтовой  науки  были  для  него  уже
бесполезны, а вся его батарейная мощь превратилась в  груду  покореженного
металла на булыжном шоссе под Слонимом.
   Все это представлялось теперь как страшный, кошмарный сон,  и,  хотя  и
потом на его долю выпало  немало  чудовищных  испытаний,  тот  первый  бой
никогда не изгладится в его памяти.
   ...Четвертый  день  грохочущая  колонна  полка  тащилась  по  лесным  и
проселочным дорогам на запад, потом свернула  на  юг,  но  не  проехала  и
десятка километров, как ее повернули на север. Трактора  своим  неумолчным
ревом оглушали окрестность, от перегрева кипела вода в радиаторах,  пот  и
пыль разъедали лица бойцов. С раннего утра  до  темноты  над  ними  висела
немецкая авиация, "юнкерсы" непрерывно осыпали  колонну  бомбами.  Все  на
дороге было завалено песком и землей,  смрадно  горели  тягачи,  уцелевшие
безостановочно объезжали их: колонна  не  прекращала  движения.  Бойцы  со
станин беспорядочно палили вверх  из  винтовок,  но  пользы  от  такой  их
стрельбы было мало. Они даже не могли заставить самолеты подняться выше, и
те носились над дорогой, едва не задевая верхушки посадок.
   Сотников сидел на головном в батарее тракторе  и  как  избавления,  как
самого большого счастья жаждал команды съехать с этой проклятой  дороги  и
развернуться. Уж он бы тогда встретил немцев. Он бы обрушил на  их  головы
такое, что им и не снилось. Но не было даже команды остановиться, полк все
двигался и двигался, и каждые два часа над  ним  разгружались  обнаглевшие
"юнкерсы"  и  "хейнкели",  перед  которыми  вся  эта  огневая  мощь   была
беззащитной.
   Так  наступила  последняя  ночь  их  блуждания  по   западнобелорусским
дорогам.
   Полк был уже далеко не тот, что вначале: несколько расчетов погибло,  в
его батарее почти прямым попаданием бомбы разворотило  на  дороге  орудие.
Правда, три еще оставались исправными, разве что со вмятинами на щитах,  с
изодранной гусматикой колес и множеством осколочных шрамов  на  стволах  и
станинах. У второго орудия  потек  пробитый  накатник.  Четверых  погибших
батарейцы везли, в прицепе на снарядных ящиках, семерых раненых  отправили
в тыл. Впрочем, это были еще не самые большие  потери  -  другим  батареям
досталось хуже. Полковая колонна сократилась едва не наполовину, несколько
орудий осталось на дороге: поврежденные трактора не  могли  их  тянуть,  а
запасных не было. Теперь почти всю ночь двигались на восток, и в этом  был
плохой признак: ПНШ, закуривший из его пачки, намекнул на окружение, оно и
в самом деле было  похоже  на  то.  Бойцы  не  спали  все  четверо  суток,
некоторые, сидя на станинах, немного вздремнули под утро - ночь была самой
спокойной порой, если бы не  эта  неопределенность  в  обстановке,  черной
плахой нависшая над полком. Перед рассветом сделали короткую  остановку  в
какой-то деревне, навстречу шли пехотинцы; невдалеке, видно было  в  ночи,
зажженное авиацией, что-то горело ярким, на полнеба, пламенем -  говорили,
станция. Никто им не объяснил ничего, видно,  командиры  знали  не  больше
бойцов, но людям как-то само собой передалось, что  совсем  близко  ненцы.
Вскоре командир  полка  майор  Парахневич  повернул  колонну  на  боковую,
обсаженную вербами дорогу. Поехали куда-то на юг. Ночью было спокойнее без
авиации, зато они были слепы и глухи: за ревом тракторов ничего невозможно
было услышать, а в летней ночной темноте не  много  увидишь.  Перед  самым
рассветом Сотников не выдержал и только задремал на сиденье, как  громовой
взрыв на обочине вырвал его из сна. Комбата обдало землей и горячей волной
взрыва, он тут же вскочил: "Комсомолец" сильно осел на правую гусеницу.  И
тут началось...
   Как раз светало, за вербами ярко синел край неба и серело овсяное поле,
а откуда-то спереди, от головы колонны, их начали расстреливать танки.  Не
успел Сотников соскочить с  трактора,  как  рядом  запылал  тягач  третьей
батареи,  провалилась  в  воронку  гаубица.  Оглушенный  близкими  ударами
взрывов, он скомандовал батарее развернуться вправо и  влево,  но  не  так
просто было вывернуться с громоздкими орудиями  на  узкой  дороге.  Второй
расчет бросился через канаву в  овес  и  тут  же  получил  два  снаряда  в
трактор, гаубица опрокинулась, задрав вверх колесо. Утро осветилось  ярким
пламенем горящих тракторов,  посадки  застлало  соляровым  дымом  -  танки
расстреливали полк на дороге.
   Это было наихудшее, что могло случиться,  -  они  погибали,  а  вся  их
огневая мощь оставалась почти неиспользованной.  Поняв,  что  им  отведено
несколько скупых секунд, Сотников с расчетом кое-как  развернул  прямо  на
дороге последнюю уцелевшую гаубицу  и,  не  укрепляя  станин,  едва  успев
содрать чехол со ствола, выстрелил тяжелым снарядом. Сначала нельзя было и
разглядеть, где те танки: головные  в  колонне  машины  горели,  уцелевшие
бойцы с них бежали назад,  дым  и  покореженные  трактора  впереди  мешали
прицелиться. Но полминуты спустя между вербами он  все  же  увидел  первый
немецкий танк, который медленно  полз  за  канавой  и,  свернув  орудийный
ствол, гахал и гахал выстрелами наискосок по колонне.  Сотников  оттолкнул
наводчика (орудие было уже заряжено), дрожащими  руками  кое-как  довернул
толстенный гаубичный ствол и наконец поймал это  еще  тусклое  в  утренней
дымке страшилище на перекрестие панорамы.