Они еще не достигли сарайчика, как до их слуха явственно донесся стук -
во дворе кто-то рубил дрова, рубил вроде бы с  неохотой,  вполсилы.  Рыбак
обрадовался: если рубят дрова - значит,  в  деревне,  наверно,  все  тихо,
чужих нет. К тому же не надо стучать в окно, проситься впустить - обо всем
можно  будет  расспросить  дровосека.  Правда,  он  тут  же  подумал,  что
неосторожностью можно спугнуть человека - завидев чужих,  запрется,  тогда
попробуй его вытащить из избы.  И  он  как  можно  тише  обошел  сарайчик,
переступил через концы брошенных на снегу жердей и вышел из-за угла.
   В темновато-серых сумерках двора у ограды кто-то возился с поленом.  Он
не сразу понял, что это  женщина,  которая,  заслышав  сзади  шаги,  вдруг
испуганно вскрикнула.
   - Тихо, мамаша! - негромко сказал Рыбак.
   Растерявшись, она замерла перед ним - низенькая пожилая тетка в грубом,
толсто повязанном на голове платке - и не могла вымолвить слова. Рыбак  из
предосторожности взглянул на ведущую в сени дверь, та была закрыта, больше
во дворе вроде никого не было. Впрочем, он не очень и опасался  -  он  уже
знал, что в этой деревне спокойно. Полицаи, пожалуй, засели за самогон,  а
немцы вряд ли тут появлялись.
   - Ой, господи боже, и напугалась же! Ой, господи...
   - Ладно, хватит креститься. Полицаев в деревне много?
   - А нет полицаев. Был один, так в местечко перебрался. А больше нет.
   - Так, - Рыбак прошелся по двору, выглянул из-за угла.  -  Деревня  как
называется?
   - Лясины. Лясины деревня, - полная внимания и еще не прошедшего испуга,
отвечала тетка.
   Ее  топор  глубоко  сидел  в  суковатом  еловом  полене,  которое  она,
очевидно, тщетно пыталась расколоть пополам.
   Рыбак уже прикинул, что неплохо  бы  тут  и  отовариться:  подход-выход
хороший, на пути гумно, лесок - если что, все это прикроет  их  от  чужого
глаза.
   - Кто еще дома?
   - Так одна ж я,  -  будто  удивившись  их  неосведомленности,  ответила
женщина.
   - И больше никого?
   - Никого. Одна вот живу, - вдруг пожаловалась она, все не сводя с  него
выжидательно-тревожного взгляда, наверно старалась угадать тайную цель  их
ночного визита.
   Рыбака, однако, мало тронул этот ее жалостливо-покорный  тон,  ему  уже
были знакомы эти наивные повадки деревенских теток, разжалобить  его  было
трудно. Теперь он изучал обстановку на дворе - увидел раскрытые  ворота  в
сарай и заглянул в его глухой, полный навозного запаха мрак.
   - Что, пусто?
   - Пусто, - упавшим голосом подтвердила женщина, не отходя от топора.  -
Забрали все чисто.
   - Кто забрал?
   - Ну, известно кто. Как у красноармейской матери. Чтоб  им  подавиться,
иродам!
   Тут Рыбак с мимолетным  сочувствием  взглянул  на  женщину  -  если  та
перешла на проклятия,  значит  не  врет,  можно  верить.  И  он  про  себя
недовольно чмыхнул, поняв, что и здесь, наверно, ничего не выйдет, - не до
нитки же обирать ее,  и  без  того  обобранную  немцами.  Придется  искать
дальше.
   Сотников, ссутулясь, уныло ожидал под стеной, и Рыбак шагнул к женщине.
   - Что, не расколешь?
   Тетка догадалась, что он  поможет,  и,  заметно  обрадовавшись,  как-то
сразу сбросила с себя пугливую настороженность.
   - Да вот, лихо на него, вбила - не выдеру. С вечера бьюсь, ни  туда  ни
сюда.
   - А ну дай!
   Рыбак закинул за спину карабин и обеими руками взялся за гладкое  сухое
топорище. Хакнув, сильно ударил поленом о колоду, потом еще. Ударял метко,
с удовольствием, ощущая силу в руках и привычную с детства сноровку, когда
так же вот зимними вечерами колол на утро дрова. Пилить не любил, а колоть
всегда был готов с охотой, находя как бы извечное  удовлетворение  в  этой
трудной, не лишенной мужского удальства работе.
   На четвертом ударе трещина криво  обежала  сук,  и  полено  развалилось
надвое. Он расколол еще и половинки.
   - От спасибо, сынок. Дай тебе бог  здоровьичка,  -  без  тени  недавней
скованности благодарила тетка.
   - Спасибом не отделаешься, мать. Продукты имеются?
   - Продукты? А какие продукты? Бульбочка есть. Мелкая, правда. Если что,
заходите, сварю затирки.
   - Это что! Нам с собой надо. Скотину какую.
   - Э, скотину. Где ее взять теперь...
   - А там  кто  живет?  -  Рыбак  показал  рукой  через  огород,  где  за
островерхим тыном белела снежная крыша соседней  постройки.  Кажется,  там
топили: ветер заносил во двор запах дыма и чего-то съестного.
   - А Петра Качан. Он теперь старостой тут, - простодушно сообщила тетка.
   - Да? Здешний староста? Ты слышишь? -  Рыбак  повернулся  к  Сотникову,
который, прислонясь к бревну, терпеливо стоял под стеной.
   - Ну. Поставили старостой.
   - Сволочь, да?
   - А не сказать. Свой человек, тутошний.
   Рыбак, помедлив, решил:
   - Ладно, пошли к старосте. Он-то уж, наверно, побогаче тебя.
   Они не стали искать стежку, подлезли  под  жердь  в  изгороди,  перешли
засыпанный золой и картофельной кожурой огород и через дыру в старом  тыне
пролезли во двор старосты.
   Тут порядка было побольше, чем на соседнем дворе, во всем чувствовалась
заботливая рука хозяина. С трех сторон  двор  обступали  постройки:  изба,
сарай, легкий навес; у крыльца стояли сани с остатками сена в розвальнях -
верное свидетельство того, что хозяин находится  дома.  Под  крышей  сарая
высился ладный штабелек наготовленных, напиленных и поколотых дров.