Идите  сюда!--  властно  звал  шатенку  Алеша,  вынимая из ее  саквояжа
очередной пакет.
     Это что у вас?
     Это лекарство для ребенка.
     Лекарства вывозить нельзя.
     Идите  сюда!--  тут же,  без  паузы, включалась  таможенница за  вторым
столом, вынимая из чемодана коробку со стиральным порошком.-- Это что?
     Это стиральный порошок, вы же это видите.
     Стиральный порошок нельзя вывозить в фабричной  упаковке.  Пересыпьте в
полиэтиленовый пакет, тогда везите.
     Но где я тут возьму полиэтиленовый пакет?
     Это нас не касается.
     Идите  сюда!--  звал Алеша.--  Быстрей!  Это что?-- и скосил  глаза  на
старуху Фельдман,  которая оставила  у его  стойки один чемодан и  пошла  за
вторым.
     Это  бутерброды, для ребенка,--  сказала шатенка и показала на дочку.--
Никакие продукты вывозить нельзя.
     Но это же для ребенка!
     Вам же сказано: никакие продукты. А это что?
     Это кофейная чашка, треснувшая, осталась от мамы...
     Это  предмет  старины. Где  разрешение Министерства  культуры на вывоз?
Вы!-- Алеша  повернулся к  старухе Фельдман, которая  подтащила к его стойке
второй чемодан.-- Идите к третьей стойке, мы тут заняты!
     Но...  меня... сюда...  послали...-- негромко сказала старуха,  хватая,
как рыба, воздух узкими  сухими  губками. Ее редкие седые волосы  прилипли к
потному  лбу,  и  нос  был  мокрым  от  росинок пота,  а  норковый  воротник
темно-синего пальто уже наполовину оторван.
     Однако Алеша не смотрел  на нее,  вдвоем с молодой таможенницей они все
убыстряли  бег  пасовки  этой  шатенки, им нравилось гонять этих  жидов  все
быстрей и быстрей -- до пота.
     Идите сюда! Что это за картины!
     Это детские рисунки, вы же видите.
     А где разрешение на вывоз?
     Какое разрешение? Это она рисовала. Дочка!
     Без разрешения Министерства культуры никакие рисунки вывозить нельзя!
     Эй!  Сюда! А  где  разрешение  на вывоз  скрипки? Ага,  вижу.  Откройте
футляр! А где фотография смычка?  Разве это тот смычок, что на фотографии? А
пошлину вы уплатили?
     Сюда! Идите сюда! Это что за фотографии?
     Это семейные,-- уже мертвым голосом говорит загнанная шатенка.
     Столько фотографий вывозить нельзя, возьмите только половину...
     И такая  же игра идет между третьей и четвертой стойкой, только здесь у
таможенников добыча покрупнее  -- пожилая пара в  дубленках, их багаж --  не
стиральный  порошок и не  детская скрипка, а  сияющий  перламутром аккордеон
"Вельт- мастер" и в  чемоданах -- сервиз, нитки с янтарем, льняные простыни,
дорогое   нижнее   белье,   куклы-матрешки,   добротная   одежда,  несколько
абстрактных картин. Таможенные  инспекторы не спеша  извлекают  из чемоданов
каждую вещь, прощупывают швы в одежде, в нижнем белье и говорят:
     За  вывоз   аккордеона  вы  должны  заплатить  пошлину  --  его  полную
стоимость.
     Но ведь мы купили его в магазине, вот квитанция.
     Вы  купили,  чтобы  пользоваться  здесь.  А если  вывозите  --  платите
пошлину. Это что за картины?
     Это мои, вот моя подпись.
     А где разрешение на вывоз и квитанция об уплате пошлины?
     Но это я сама рисовала! Сама!
     Картины мы не пропускаем.
     Подождите! Позвольте вам  сказать!  Эти картины  не брали  ни  на  одну
выставку,    потому   что   это   абстракция.    Мне   говорили,   что   это
антихудожественно, никому не нужно. Почему же теперь я должна платить вам за
свои работы?
     Или вы оставляете картины, или вы не летите.-- А это что? Серебро?
     Вилки...
     Ага,  серебряная  посуда.  Будем   оформлять  акт  за  попытку  провоза
контрабанды.
     Какой контрабанды? Эти вилки лежат открыто,  я ничего не  прячу! Каждый
имеет право вывезти до двухсот граммов серебряной посуды!
     Здесь не двести граммов,  а все полкило! Сейчас  мы взвесим.  Но нас же
трое! Я, муж и мать! Вот она сидит...
     Это лежало в одном чемодане! Или вы оставляете  серебро, или мы снимаем
вас с рейса за провоз контрабанды! А вы, Фельдман,  я  же вам русским языком
сказал:  идите  к первой  стойке! И отрежьте  норку от  пальто, норку мы  не
пропускаем!
     Я... Уже... не могу...--  без голоса  лепечет старуха Фельдман и мертво
оседает на свой свалившийся набок чемодан.
     Тут,  прорвав  заграждение,   к  ней   подбегает  растрепанная   дочка,
подхватывает под мышки.
     Мама!..
     Патруль!--  зовет грудастая  дежурная,  мимо которой  прорвалась  дочка
старухи.-- Выведите ее!
     Но  я  только  помочь! Она же не может таскать эти  чемоданы!-- пробует
объяснить женщина двум солдатам с автоматами.
     Не может -- пусть не летит. Освободите таможенный зал!
     А рядом, за веревкой, отгораживающей  эту  часть  таможенного  зала  от
всего остального  мира, движется  на  регистрацию  билетов поток иностранных
туристов. Немцы,  французы,  американцы,  арабы,  турки, шведы,  канадцы  --
лучась  инеем  меховых  шуб, цокая каблучками итальянской  обуви,  увешанные
японской фототехникой  и  русскими  сувенирами, сотни  иностранцев катят  на
тележках свой  багаж мимо любезных за теми  стойками таможенников, кассиров,
пограничников: "Пардон... Сильву пле... Пер фаворе... Мерси боку..."
     Два  мира разгорожены только веревкой, но чистые,  вымытые иностранцы с
непроницаемыми лицами  отводят  глаза,  когда  натыкаются  взглядом  на этот
второй мир, где  дотошные  таможенники  потрошат чемоданы у  потных  и дурно
пахнущих людей. Иностранцы считают, что власти  не  станут  просто так,  без
причины,  проверять невинных людей. Право,  если их проверяют --  значит они
drug-smagglers [перевозчики наркотиков] или кто-нибудь в этом  роде, ведь во
всех аэропортах  мира именно такую грязную  публику  из  третьего мира  чаще
всего и проверяют на наркотики...