Но третью главу я не  успел продумать: рядом со мной в масляной черноте
июльской  ночи  вдруг ослепительно вспыхнули мощные  фары и Цветная вертушка
полицейской машины -- прямо мне в глаза.
     Я  встал  и пошел с пляжа,  держа в себе  новый замысел, как  трепетную
свечу. Но тут же услышал мужской радио- голос:
     Эй, ты! Стой! Не двигайся!
     Я остановился.  Правая  дверца машины открылась,  из  нее вышла  темная
фигура  и, слепя  меня мощным фонариком и  хрустя  ботинками по песку, стала
медленно приближаться.  В опущенной книзу правой  руке этой  фигуры я даже в
темноте угадал пистолет.
     Don't move!--  сказала фигура, приближаясь, но теперь голос был женский
и негритянский по тембру
     Я не двигался.
     Фигура замерла в трех шагах, слепя мне глаза фонариком. За ее спиной  в
машине сидел  еще  один полицейский, держал у рта  микрофон  радиотелефона и
что-то говорил в него.
     Как зовут?-- сказала мне баба-полицейский. Я назвался.
     Где живешь?
     Два квартала отсюда...
     Адрес!
     Я сказал свой адрес.
     Что ты здесь делаешь?
     Праздную...-- усмехнулся я.
     Празднуешь что?-- требовательно, как ворона каркнула она.
     Я пожал плечами и сделал неопределенный жест рукой, который она тут  же
оборвала окриком:
     Не двигайся! Кругом!
     Я повернулся.
     Подними руки! Раздвинь ноги!
     Я поднял  руки и  расставил ноги. Она осторожно  подошла ко мне сзади и
положила на землю  фонарик так, чтобы он освещал всю  мою невзрачную фигуру.
Затем  одной рукой похлопала меня сначала  подмышками, потом  -- по карманам
джинсов и,  наконец,  в промежности ног и ниже  --  до щиколоток. Рука у нее
была ужасно жесткая, как палка, и вообще  мне вдруг показалось унизительным,
что молодая черная баба шлепает меня  по яйцами всем другим  местам -- меня,
писателя, который только что придумал роман века!
     Ладно,-- сказала баба- полицейский.-- Можешь повернуться.
     Я возмутился:
     С чего вдруг ты меня проверяешь?
     Мы ищем кой- кого,-- примирительно сказала она поднимая свой фонарик.--
Ты русский?
     Нет, я  еврей!--  сказал я с  вызовом, не принимая  ее  примирительного
тона.
     Неважно. Все евреи из России, --  сказала она небрежно,--  Можешь идти.
Спокойной ночи.
     И  ушла к своей вспыхивающей  мигалкой  машине,  а я остался в темноте,
гадая,  как она смогла  определить,  что  я из России.  Неужели  это русское
клеймо торчит  даже в  тембре моего  голоса, как в  ее голосе  --  клеймо ее
негритянской крови?


        2

     Домой  идти  было  незачем,  самоубийство  я  отложил,  а в  баре  даже
барменша-пуэрториканка относилась ко мне как к недоразвитому.
     Я  ожесточенно   шагал  по  пустым  марблхедским  улицам  --  прочь  от
набережной, от фейерверка, от праздника жизни. Мне там нет места.  Мое место
на свалке макулатуры, среди  мусорных  урн  и  бездомных нищих.  Но --  вашу
мать!-- именно там, на обочине жизни, я напишу свою Главную книгу!
     Подстриженные газоны. Флаги в честь Дня независимости.
     Двухэтажные особняки. "Вольвы" и "Форды"  на  парковках. Уютные огни за
шторами,  запах  барбекью  с  задних  дворов,  голоса  теледикторов  и  смех
телешоу...  Черт возьми, куда  я иду? В моем доме на  углу Rosen  Street  --
черные окна, пустой гараж и тихо, как в могиле.  Я прошел мимо,  отшвырнув с
мостовой во двор цветной  Ханин мяч. Этот дом  стоит мне двенадцать  сотен в
месяц, но он не принес мне счастья. "О, это настоящий дом любви!--  говорила
хозяйка,  когда мы с Лизой пришли  смотреть его  два года  назад.-- Моя мать
прожила здесь тридцать лет, это были лучшие годы ее семейного счастья!"
     F... your mother's love house [В гробу я видел дом любви твоей матери]!
Именно  здесь ко мне  каждую  ночь приходит  огромная, как  пантера,  черная
кошка, прыгает на грудь и когтями  рвет мое горло  так, что кровь брызжет из
вен.
     Я свернул за угол, вышел на Atlantic Avenue  и  через пару  минут вдруг
оказался  перед ярко  освещенными окнами нашей синагоги. Я остановился.  Кто
может быть в синагоге поздним вечером в День независимости?
     Я пересек  подстриженный газон и подошел к окну. За  окном, в молельном
зале  сидели  двое  --  ребе  Зальц,  которого  я  знаю давно, и  еще  один,
незнакомый лысый  толстяк.  Они сидели за Торой, но  не молились,  а  что-то
обсуждали,  весело жестикулируя  руками. Десять лет назад, когда я приехал в
Америку  и ходил по Нью-  Йорку  в надежде встретить миллионера и соблазнить
его своим гениальным, как у каждого эмигранта, кинопроектом, этот ребе Зальц
дал мне первую  работу.  Не знаю, как в других  странах, но в США  человека,
который дал вам первую работу, помнят всю жизнь -- почти как первую женщину.
Тогда,  летом  1989 года,  кто-то  сказал  мне,  что  еврейской  организации
"Призыв"  нужен русский редактор, и так я попал на  угол 25-й стрит и  Пятой
авеню, в офис Зальца.
     Зальц  --  высокий  и  похожий  на  грача 40-летний раввин с  узкой  д'
артаньяновской  бородкой,  в   отличном  темно-синем  костюме,   с   большим
простуженным носом  и с  перхотью  на  плечах --  глянул на  меня неожиданно
веселым и открытым взглядом. Перед ним стоял худой и голодный русский еврей,
потный  от августовской жары  и  с лицом, на  котором  даже  бритвой "Shick"
невозможно было сбрить отчаяние первых месяцев эмиграции. Он сказал:
     Я знаю несколько русских слов -- "еп твой мать",  "жидовска  морда" and
"п...".