Было в этой нищей и захламленной мастерской  еще несколько неоконченных
картин  и икон -- Георгий Победоносец, Троица и  другие  русские святые,  но
эта, самая большая картина,  натянутая  на подрамник и  тоже не законченная,
стояла  в  центре.  От прямого закатного солнца,  уходящего за  мост Джорджа
Вашингтона,  картину  укрывала тяжелая и  пыльная оконная штора. Рядом стоял
мольберт с красками и кистями, такие же кисти и кисточки торчали из банок на
полу,  а  с  потолка свисала  на шнуре большая  пыльная лампа  без  абажура.
Второе, восточное окно квартиры выходило на Бродвей в районе  180-х улиц. На
этом  окне стоял метрово-  квадратный  вентилятор и с  шумом гнал в  комнату
душный  бродвейский  воздух,  гудки  машин,  вой  полицейских  сирен,  крики
пуэрториканской  пацанвы,  сломавшей  уличный  гидрант,  и  оглушающий  ритм
ударника,  летящий  из  динамиков открытой  машины.  За  рулем этой  машины,
застрявшей  у светофора,  в такт  ударника  дергался черный гигант, а  банда
мальчишек мыла окна его "Бьюика" мыльной пеной.
     Конечно я пробовал  стать американцем! Пробовал!..-- полуголый, в одних
шортах, я выплеснул остатки дешевой  водки из бутылки "Popov" в два стакана,
внимательно посмотрел,  поровну  ли налил,  и  понес один  стакан Максиму, у
которого я теперь жил. Максим -- бородатый сорокалетний русак со  спокойными
карими глазами на широком,  как у татарина,  лице --  голяком сидел в темной
глубине  комнаты  на брошенном у стены матраце.  Когда-то, в  нашей  прошлой
жизни, он был заметным московским художником, а теперь живет на вэлфер и все
свое  время делит между пением в русском церковном  хоре  и этим мольбертом.
Сейчас на  полу перед ним стояла большая кастрюля.  Полуобняв ее  волосатыми
ногами,  он  ложкой  доставал из  кастрюли перловый  суп  и ел его с хлебом,
аккуратно оберегая курчавую черную бороду от хлебных крошек.
     Да, я пробовал стать  американцем -- писал про то, что можно продать,--
продолжал  я  с пафосом хмельной  откровенности. -- И  это не  стыдно в этой
стране, это морально! Но внутренне я не смог измениться. Даже  субботние дни
--  простую еврейскую субботу,  когда  в  каждом доме должен  быть  семейный
праздник,--я не мог сделать  семейной традицией.  И знаешь почему? Я вырос в
стране, где  религию подменили  "моральным  кодексом  строителя коммунизма".
Посмотри на свою "Россию"  -- это же наш портрет! Это  ты, я, даже моя жена!
Мы такие сюда приехали -- калеки! Моральные инвалиды!
     Господи благослови! -- сказал  Максим,  перекрестился  и  залпом  выпил
полстакана теплой водки.
     Лэ хаим! -- сказал я и тоже выпил, но закашлялся и заметался по комнате
-- из  одного окна в комнату валил жаркий  бродвейский воздух  с  оглушающим
боем  ударника, а второе  было закрыто тяжелой шторой. Кашляя, я  выскочил в
замусоренную  кухню, схватил со столика чашку  и сунул  ее под водопроводный
кран. Но из крана с гулким выхлопом вырвалась лишь струя воздуха и выбила из
чашки таракана,  а  потом кран заурчал, как пустой  желудок,-- воды в нем не
было.  Наверно,  потому  что  на  улице  мальчишки-   пуэрториканцы  сломали
водопроводную колонку и купались в ее мощном фонтане.
     Отшвырнув чашку и все еще надрывно кашляя, я очумело оглядел кухню с ее
отлипающими от стен обоями,  подбежал, согнувшись, к холодильнику, распахнут
дверцу  и сунул  голову  внутрь  -- в холодильнике,  по крайний  мере,  было
прохладней.  Отдышавшись,  я  взял  морковку  с  единственной  нижней  полки
холодильника (еще там лежали картошка и лук), вытер  эту морковку о шорты и,
хрупко надкусив,  пошел в "свою",  вторую  в этой квартире комнату. Здесь  у
закрытого  и  наглухо занавешенного  газетами  окна  выходящего на  пожарную
лестницу, стояли  самодельные  деревянные  козлы,  на.  этих  козлах  лежала
комнатная  дверь, которую Максим  и я сняли с  петель, а на двери стоял  мой
компьютер Compaq-  Portable. Теперь  это  был мой  письменный стол, или, как
говорят  в Америке,  my desk. Остальные  мои  вещи  находились. на  полу,  в
картонных  ящиках.  И здесь  же, на полу, лежал толстый квадрат поролона, на
котором  я  спал. Порывшись  в  ящиках  и хмельно расшвыряв свои, в  пестрых
обложках,  книги, я извлек  со дна  ящика пачку  старых фотографии и пошел к
Максиму.
     Максим по-прежнему молча ел перловый суп с хлебом.
     Вот!--  я  показал  ему  старую,  двадцатилетней  давности  черно-белую
фотографию. На  ней я был снят в обнимку с молодыми и смеющимися женщиной  и
мужчиной.--  Видишь  эту  пару?  Они  жили на  Урале,  Михаил был режиссером
телевидения, зарабатывал 160  в месяц. А  эти  его жена Лариса. Она работала
где-то за 60 рублей в месяц.  Короче,  нищая жизнь в промороженном сибирском
городе -- в магазинах годами ни мяса,  ни  овощей. Когда я прилетал туда  из
Москвы,  я привозил  им  мясо в  чемодане, и это было для  них праздником! И
однажды я видел, как Михаил  пришел с работы. Он шел с автобусной  остановки
десять кварталов по жуткому морозу, но когда он вошел в квартиру, Лариса уже
ждала его с тазом горячей воды. Она  встала перед ним на  конец сняла с него
промороженные ботинки и стала греть ему ноги в этой воде. При мне. Эту сцену
я  никогда   не   забуду,  и,   кстати,  можешь  ее  нарисовать!  Называется
"Возвращение мужа с  работы, или Секрет  семейного счастья",-- я усмехнулся,
но тут  же пьяно махнул рукой, досадуя, что отвлекся от главной идеи. --Дело
не в том!  А  в  том, что у  Михаила была другая женщина, Елена,  и  он  уже
собирался уйти к ней от Ларисы. Но муж Елены написал на него донос в КГБ. Он
написал, что Михаил --диссидент,  сионист,  слушает "Голос  Америки",  ведет
антисоветские разговоры и так  далее. Конечно, частично это было  правдой --
Михаил слушал "Голоса" и читал самиздат. А кто из нас не читал самиздат и не
слушал "Голос Америки"? И вот его вызвали в КГБ и сказали: или говори, с кем
из  диссидентов связан и где берешь  Солженицына и  другой самиздат,  или мы
скажем твоей жене,  что у  тебя есть любовница.  И  представь себе: когда он
отказался давать показания, они действительно  пришли к Ларисе, показали  ей
фото той  женщины  -- Елены. Но Лариса  выгнала  их  из квартиры! Гэбэшников
спустила с лестницы, представляешь! И  они с Михаилом остались вместе --  он
расстался с Еленой и остался с  Ларисой.  И если бы я делал фильм о  секрете
семейного счастья, я бы, конечно, взял у нее интервью...