Нам с тобой жены не  будут ноги  мыть. Ни тебе, ни мне,-- сурово сказал
Максим.
     Я хотел выяснить, почему он так думает, но  в эту минуту за моей спиной
прозвучал телефонный звонок.  Я  откинулся на матраце,  разгреб  рукой груду
одежды  за ним -- джинсы, мятые рубашки, носки -- и, наконец, извлек  трубку
дребезжащего телефона.
     Алло.
     Mister Plotkin?-- сказал в трубке осторожно вкрадчивый голос.
     Да, это я.
     Добрый  вечер. Это  Ниоси Йосито  из  журнала  "Токийский  читательский
дайджест". Вы помните меня?
     О,  yes, yes!-- воскликнул  я с преувеличенным  энтузиазмом.  Год назад
этот  Йосито дважды брал у меня интервью,  и  оба раза Tokyo  Readers Digest
заплатил мне совсем не плохо -- по пятьсот долларов.
     За такие деньги я способен запомнить даже японские фамилии.
     Конечно помню! Как поживаете?
     Хорошо,  спасибо.  Вас  нелегко  было  отыскать...--  вкрадчивый  голос
выдержал паузу,  давая мне  возможность объяснить мой  переезд  из  богатого
пригорода Бостона в нищую окраину Нью- Йорка.
     Well,--  сказал  голос после паузы.--  Наш журнал хочет предложить  вам
поехать в Москву в составе международной делегации журналистов...
     Куда???-- изумился я.
     В  Москву. Наш  журнал  оплатит всю  вашу поездку, а  вы  напишете  нам
рассказ об этом путешествии.
     Вы  шутите? Я  автор  "Гэбэшных псов"! Советские никогда  не  дадут мне
въездную визу!  А  если и дадут, то только чтобы  КГБ  арестовало меня,  как
только я приземлюсь в Москве!
     Ну, это не обязательно...-- мягко сказал голос.-- Они утверждают, что у
них там гласность и Горбачевская перестройка. И наш  журнал хочет проверить,
насколько  это  соответствует действительности...--  Вкрадчивый  японец знал
английский не намного лучше меня и поэтому говорил старательно и медленно.--
Мы  заплатим  вам пятьсот долларов за тысячу слов, и  вы можете написать нам
очерк до десяти тысяч слов. Ну как?
     Мерзавцы, мысленно восхитился я  и снова закрыл трубку рукой, поскольку
из туалета донесся шум  спускаемой воды. "Автор "Гэбэшных псов",в Москве!"--
неплохой заголовок  для богатого японского журнала,  но  я  должен  на своей
шкуре проверить,  реальна ли  в СССР гласность.  При  этом  гэбэшники  могут
уколоть меня отравленным  зонтиком, как они отравили  болгарского диссидента
Георгия  Маркова,  могут  убить,  как  убили  в  Мюнхене   двух  сотрудников
радиостанции "Свобода",  могут столкнуть под поезд в метро, или подсыпать яд
в  ресторане,  или  просто  поломать  мне  ребра  в  якобы  уличной  драке с
хулиганами. И все -- за пять тысяч долларов! Но с другой стороны, пять тысяч
-- это три месячных платежа алиментов, три месяца свободы!..
     Mister Plotkin?-- напомнил о себе японский голос в телефонной трубке.
     Извините, я не могу поехать,-- сказал я, почему-то разом охрипнув.
     Что ж...  Конечно, мы не можем  настаивать. Но и вам не нужно спешить с
окончательным  ответом.  Если вы передумаете, то  наш новый офис  помещается
теперь в Рокфеллер- центре. Мой телефон 678-91-02. Спокойной ночи.
     Я положил трубку и сел на пол, глядя на картину своего приятеля.
     Россия  -- хмельной безногий варвар в  заломленной на затылок шапке  --
летела на меня из подрамника. У нее было мучительно знакомое лицо. И вдруг я
вспомнил, на кого  похож этот бледнолицый калека. На  Алешу, вот на кого! На
улыбчивого мерзавца Алешу, русского таможенника, который...
     Поздним  вечером в Вене, в крошечной, как пенал, комнате дешевого отеля
"Zum Turkin" я взглянул на себя в зеркало и замер от изумления: поперек моей
левой щеки легла глубокая, как у старика, морщина. Как шрам. Как окоп. А еще
утром в Москве, когда я брился перед эмиграцией, у меня были гладкие щеки.
     Цена эмиграции -- шрам эмиграции,  подумал я и даже записал эту фразу в
дневник.  Мол, в этот день шрам  эмиграции лег поперек  моей щеки и  поперек
биографии. И провела этот шрам шереметьевская таможня...
     Эй, вы! Как вас там? Фельдман? Идите к четвертой стойке, вас  там будут
досматривать!
     Сутулая старушка Фельдман, вытягивая, как черепаха, тонкую шею из узких
плеч, волоком потащила к таможенной стойке два тяжелых фибровых чемодана. Но
когда дотащилась, веселый таможенник в сером кителе крикнул через зал своему
коллеге:
     Алеша, я занят, возьми ее себе! Идите к первой стойке, Фельдман! Живей,
живей!
     Старуха Фельдман снова впряглась в свои два чемодана,  но у нее уже  не
было  сил  сдвинуть  их  с места.  А  из-за каната,  перегородившего вход  в
таможенный зал, из толпы провожающих какая-то растрепанная женщина кричала:
     Мама, брось эти чемоданы! Брось! Пустите, я помогу ей!
     Провожающим  в  зал нельзя,-- стояла на  ее  пути грудастая  дежурная в
таможенной форме: кителе, юбке и хромовых офицерских сапожках.
     Наконец, старуха сдвинула с места один чемодан и, напрягаясь,  толчками
покатила  его к  первой стойке. Там  работал  таможенник, которого почему-то
боялись все эмигранты, хотя называли  его только по имени --  Алеша.  Он был
русоголов, голубоглаз, с юношеским пушком на розовых щеках -- просто царевич
из русских сказок. Сейчас перед этим Алешей лежали на таможенном столе груда
детской одежды и распахнутый саквояж, а сбоку, в нескольких шагах, на другом
столе  --  еще один  распахнутый чемодан, и над этим чемоданом стояла другая
таможенница-инспектор -- тоже молоденькая, не  старше 23-х. Вдвоем  они вели
досмотр ручного багажа у веснушчатой тридцатилетней шатенки в потертой рыжей
куртке  и стоптанных сапогах.  К  ногам шатенки  жалась худенькая пятилетняя
девочка в  расстегнутой  кроличьей  шубке, она  держала в  руках облупленный
черный футляр  скрипки-четвертушки,  а  из рукавов ее  шубки почти  до  пола
свисали красные рукавички на шнурках.