Эдуард Тополь.
   Московский полет

---------------------------------------------------------------
     OCR: Дмитрий Комардин
---------------------------------------------------------------


        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

        1

     В  баре  было полутемно.  За  стойкой, на высоких  стульях, сидели  два
мужика,  один  -- в  техасской  шляпе и. высоких  рыжих бутсах, второй --  в
шортах и в черной безрукавке с надписью "Давайте убьем всех адвокатов!". Оба
пили пиво и смотрели бейсбол по телевизору.
     Я сел на крайний стул, сказал толстой барменше- пуэрториканке:
     Бренди, плиз.
     What [Что]?-- спросила она.
     Бренди...-- повторил я.
     What?
     Она наклонилась,  положив передо  мной на стойку свои пудовые испанские
груди.
     Бренди,-- сказал я в третий раз, внутренне закипая.
     What does he want [Что он хочет]?-- повернулась она к двум мужикам.-- I
don't understand [Я не понимаю].
     Я почувствовал, что мое лицо стало белым, но, сдержав себя, сказал:
     Би -- ар -- эй -- эн -- ди -- вай.
     Тут барменша посмотрела на меня с еще большим недоумением:
     What? What?
     Я совершенно психанул, взял  у  нее  из нагрудного карманa  авторучку и
написал на салфетке:
     Не wants a brandy [Он  хочет бренди], -- прочел барменше  тот,  который
хотел убить всех адвокатов.
     Ah, brandy!-- воскликнула  барменша и отошла с таким  видом,  словно до
этого я говорил с ней по-китайски.
     Конечно, она  принесла  мне  рюмку бренди,  но эта рюмка уже не помогла
мне. В  этой  е...  Америке даже  безграмотная  пуэрториканка  считает  меня
человеком второго  сорта,  поскольку за десять  лет  я не  научился говорить
слово  "бренди"  так, как она. А как я сказал, ф...  йо  мазер! Бренди  есть
бренди -- или нет?
     Я залпом выпил эту вонючую рюмку, швырнул на стойку три доллара и ушел,
хлопнув  дверью. И  с узкого тротуара  сразу шагнул  на мостовую, но  тут же
испуганно, отпрянул --  мимо  с  оглушительным воем и  ослепив  меня фарами,
вдруг промчалась машина, потом -- вторая, третья.
     F... your  [Вашу  мать]!..--  громко крикнул  я им и увидел, что  рядом
хлопают  петарды, а  вдали, над  Бостонским  заливом,  в  черноте неба вдруг
рассыпались огненные шары фейерверка.
     Я вспомнил, что сегодня 4 июля и что, наверно, там на набережной, среди
праздничной  публики  смотрят  сейчас  фейерверк  Лиза  и  Ханочка.  И  я  с
ненавистью сказал этим огненным шарам фейерверка: F... you too!
     И пошел прочь -- за  причал яхт-клуба, к  темной воде, от которой пахло
гнилыми крабами. Отсюда не  был виден этот ср...  Бостон  с  его праздничным
фейерверком, потому что  огромный утес, как верблюжий горб, торчал тут рядом
с берегом и перекрывал перспективу. Днем во время отливов вода тут отступает
настолько,  что можно посуху пройти на этот утес, и  я часто приходил сюда с
дочкой,  мы  назвали этот  утес Ханочкин остров. Лежа  на теплом  граните, я
рассказывал  ей  про  собак,  кошек, воронят и ежей,  с  которыми  я  дружил
когда-то, в своей прежней жизни -- в России...
     А по  ночам на этом Ханином острове  устраивается молодежь --  любители
пива, марихуаны и рок- музыки. Но сейчас они  все там, на празднике, и я мог
легко приступить к  тому,  что задумал. Однако эта  сволочь  барменша выбила
меня из колеи, и теперь,  будучи в бешенстве, я уже не мог топиться. Да, да,
наверно, в бешенстве можно выброситься  из  окна или вскрыть себе  вены,  но
топиться  в бешенстве  нельзя  -- это я  понял сразу, как  только пришел  на
берег.
     Но куда мне деваться? Как жить? Десять лет я писал книги об империи зла
с  такой  страстью своего желчного еврейского  сердца, что советские  газеты
утверждали, будто эти  книги распространяет  ЦРУ.  Эти комплименты поднимали
меня  в собственных  глазах,  и моя работа  казалась  мне борьбой  Давида  с
Голиафом. Но  теперь  Голиаф рухнул, а книги  об издыхающем пугале советской
империи уже никому не нужны -- вот в чем  тупик. И вообще, говорил  я себе в
ожесточении,  ты  стал писателем на волне холодной войны, а  теперь холодная
война кончилась.  И кончились твои гонорары, и спрос на тебя кончился даже в
твоей  собственной  семье! Но  разве  ты  писал  настоящую  литературу? Ведь
настоящая литература -- это когда про людей, а не про империи. И вдруг...
     "Моя дорогая, моя дорогая дочка!--  вдруг написал я мысленно.-- Сегодня
тебе исполнилось восемнадцать лет, банковский клерк поздравит  тебя  с  днем
рождения, проведет в  Safety Deposit , откроет мой ящик и, наконец, достанет
эту Рукопись. И ты  узнаешь правду -- полную правду, только правду и  ничего
больше. Ты узнаешь, почему мы разошлись с твоей матерью и почему ты осталась
без отца..."
     Да, именно так!--  решил я у черной  воды  Бостонского залива, пахнущей
дохлыми крабами. Я не покончу жизнь самоубийством, пока не напишу эту Книгу!
Это  будет роман-письмо самоубийцы, которое дойдет к дочери через тринадцать
лет. Вся история нашей  эмиграции -- вся наша  еврейская дорога из России  в
Америку через Австрию и Италию под конвоем австрийских солдат  и итальянских
карабинеров, которые охраняли нас от палестинских  террористов, и моя первая
встреча с Лизой, и даже наша с ней первая ночь -- все будет в этом письме, я
ничего не скрою от дочери. Это  будет  мой  лучший фильм  на бумаге!  И если
сегодня Лиза забрала у меня дочку, то через  тринадцать лет эта Книга вернет
мне ее -- даже  если меня уже не будет в живых! А меня не будет, ожесточенно
и  обрадованно  подумал я, не  будет, это  уж точно! Ведь когда я допишу эту
Книгу и  отправлю рукопись в  банк, что же мне еще  останется делать, как не
покончить с собой?
     И плотная  ткань будущего романа,  полная  драм  и комедий эмигрантской
жизни,  вдруг  ясно развернулась  передо  мной на темной  глади  Бостонского
залива,  и моя  личная  история легла  на  ней, как лунная дорожка, которая,
завораживая  и колдуя, тянет вас на смертельную глубину. И впервые в жизни я
не пожалел, а обрадовался, что я писатель. Кто еще может так отомстить  жене
письмом к дочери, которому суждено стать книгой?
     Радуясь своему замыслу, я  прямо тут, у воды,  стал пробрасывать  в уме
конструкцию  вещи:  первая  глава--выезд  из СССР,  шереметьевская  таможня,
русские  таможенники  издеваются над  эмигрантами.  Вторая  глава  --  полет
русских  эмигрантов в Вену в  сопровождении гэбэшных  бугаев, которые даже в
самолете следят за каждым твоим жестом. А третья глава...