- Come on, - негромко остановил его Винсент и кивком указал  на  кресло
за письменным столом, где высились чугунный бюстик Моцарта, два скрещенных
русских и американских флажка, стопки  роскошных  буклетов  компании  "Нью
раша инвест, лтд." и семейные фото хозяина. -  Сядь!  -  приказал  Винсент
Зускину.
   Зускин, враз потускнев, послушно сел в кресло. Произнес обреченно:
   - О'кей, Винни? Что я могу сделать для тебя?
   - Двести тысяч сегодня и еще пятьсот завтра. В долг. На год. Под десять
процентов.
   Зускин изумленно захлопал глазами.
   - Винни, ты шутишь? Я в жизни не видел таких денег!
   - Что? - Винсент повернулся к нему  левым  ухом,  он  был  глуховат  на
правое.
   - Я в жизни не видел таких денег, клянусь! - повторил Зускин.
   - А этот форум?
   - Он меня разорил, Винни! - воскликнул Зускин.  -  Пойди  посмотри:  ни
один американский лох не явился!
   - Fuck you! - обложил его Винсент.
   - Клянусь внуками! Винни! Чтоб я так жил!..
   Винсент сунул руку  в  карман  пиджака,  вытащил  из  него  стандартный
конверт  фотолаборатории  "Кодак"  и  швырнул  на   стол   пачку   цветных
фотографий, веером разлетевшихся перед Зускиным.
   - Этими внуками? - сказал он и вдруг вскочил, с  неожиданной  прытью  и
бешенством обежал вокруг стола и своими короткими, но мощными  пальцами  в
золотых перстнях  схватил  Зускина  за  горло,  с  силой  ткнул  мордой  в
фотографии: - Этими внуками ты клянешься, сука?
   На фотографиях действительно были чудные малыши в возрасте от  полутора
до пяти лет -  играющие  во  дворе  прелестного  двухэтажного  особняка...
плавающие в бассейне перед еще одним домом в горах... катающиеся на пони и
на санках... Клясться такими ангелами, да еще лживо, было грех.
   - Fuckin' scum!  -  остервенело  закричал  Винсент.  -  Потрох  ебаный!
Внуками клянешься? Разорил тебя этот форум? Я помню твои клятвы! Я тебе за
них счас яйца на уши намотаю!
   И словно вдохновленный этой  литературной  метафорой,  он  левой  рукой
вздернул Зускина за шиворот над креслом, а правую просунул ему  сзади  меж
ног, ухватил за пах и стал воплощать метафору в жизнь с такой  силой,  что
Зускин, распахнув хрипящий рот, задохнулся от боли.
   - Ну? Помнишь, как ты клялся быть мне братом? - в  бешенстве  тряс  его
Винсент. - Помнишь, как умолял спасти твою белую жопу? И я тебя  спас!  От
самого большого члена Риверсайдской тюрьмы, верно? Ты  помнишь  ту  черную
колумбийскую залупу? Она была больше полицейской дубинки! Ты помнишь,  кто
тебя спас от нее? Помнишь?
   - Да... да... - хрипел Зускин. - Ты, Винни... Ты...
   - Громче! Я не слышу правым ухом!
   - Ты, Винни!
   - И кто двенадцать лет прятался от меня? Кто? Говори!
   - Я, Вини. Я...
   Неожиданно Винсент выпустил Зускина, как дети роняют на пол  надоевшего
кролика или щенка. И подошел к холодильнику, открыл его.
   - О'кей, что у тебя тут?
   Вытащил темную бутылку с этикеткой "Russian Kwass", посмотрел на нее  с
сомнением, поставил обратно и взял банку с тоником. Откупорил и стал жадно
пить, кося глазом на Зускина. Тот валялся на полу, поджав в коленях ноги и
обеими руками нянча в пригоршнях свою едва не оторванную мошонку.
   - Сам виноват...  -  произнес  Винсент  меж  глотками,  отирая  губы  и
стараясь не закапать  тоником  свою  рубашку  от  "Версачи"  и  пиджак  от
"Арма-ни". - Я пришел к тебе, как к брату. А ты меня сразу вывел из  себя.
- Он небрежным жестом вздернул Зускина  с  пола  в  кресло.  -  Ладно,  не
прикидывайся, будто у тебя там  есть  что  оторвать.  Слушай.  Я  проиграл
колумбийцам свой бизнес. Если до конца  недели  я  не  отдам  им  хотя  бы
половину долга, мне придется  откупаться  от  них  этими  фотографиями.  С
адресом твоего дома в Санта-Монике и виллы  в  Пасадене.  Ты  понял?  А  у
колумбийцев нет чувства юмора, ты  же  знаешь.  Когда  они  возьмут  твоих
внуков за яйца, то уже не отпустят...
   Что-то в голосе Винсента сказало  опытному  Зус-кину,  что  Винсент  не
шутит и не берет его на понт. Он живо представил, что будет с его любимыми
внуками, попади они в руки колумбийской мафии. И разом  покрылся  холодным
потом.
   - Сколько? - спросил он негромко.
   - Я же сказал: двести сегодня и еще пятьсот до конца недели.
   - Но это невозможно, Винни...
   - В долг! Под десять процентов! - Винсент уже не требовал и не  просил,
а умолял его действительно как брата. -  Ровно  на  год,  Эзра!  Я  отдам,
поверь! Иначе мне конец! Ты же обещал быть мне братом!
   - У меня нет таких денег, клян...
   - Опять? - перебил Винсент, тут же вскипая. - Лучше не  клянись,  сука!
Сколько ты можешь дать?
   - Не знаю... - протянул осторожный Зускин, его  карие  глаза  забегали,
как цифры в счетной машине. - Десять тысяч... - и  тут  же  поправился:  -
Двадцать, Винни! Двадцать пять...
   Но Винсент даже не счел нужным удостоить его  взглядом.  Он  подошел  к
письменному столу, украшенному бюстом Моцарта, буклетами фирмы  "Нью  раша
инвест, лтд." и русско-американскими флажками. Всю эту муру  он  небрежным
жестом отшвырнул в сторону, а собрал со  стола  только  фотографии  внуков
Зускина и его двух домов в Санта-Монике и в Пасадене - фотографии, которые
он сам принес, плюс те, которыми был украшен стол Зускина.