Владимир Кунин
   КЫСЯ 1-4/1 части

   роман


   Счастлив, кто падает вниз головой
   Мир для него, хоть на миг, - а иной
   Владислав Ходасевич.

   Только я пристроился сзади к этой кошечке,  только  прихватил  ее  за
нежный пушистый загривочек, только почувствовал, как ее потрясающий  ры-
жий хвостик туго напружинился и стрункой вытянулся вверх и чуть  вбок  в
ответном желании, открывая мне, как сказал бы мой Человек Шура Плоткин -
"врата блаженства"... А Шура знает, что говорит - он литератор. И  когда
к нам приходят разные его бабешки, он сначала читает им свои  сочинения,
а потом начинает их раздевать, бормоча разные  вот  такие  слова,  вроде
"врата блаженства", "жаркий оазис любви", "испепеляющее желание", и  так
далее. Причем, ни в одном его сочинении, которые он этим дурочкам  чита-
ет, я никогда не слышу этих слов. Шура как я - абсолютно беспородный, но
ума у него хватает, чтобы в своих статьях и  рассказах  такие  роскошные
выражения не употреблять. Тем более, я же слышу, с какими интонациями он
эти пышные слова произносит. Будто бы внутренне хихикает...
   Он иногда пытается и со мной так разговаривать, не такими словами,  а
такими интонациями. И, не скрою, я этого очень не люблю. В таких случаях
я просто отворачиваюсь от Шуры и сажусь к нему спинои. И тогда Шура  на-
чинает извиняться передо мной и подлизываться. Должен отметить -  совер-
шенно искренне. И я его прощаю.
   Ну, так значит, только я взобрался трахнуть эту кошечку, эту прелест-
ную рыжую киску, или, как выражается иногда мой  Шура,  влезая  на  свою
очередную гостью, - "вонзиться в ее пылающий рай", как вдруг  совершенно
неожиданно что-то большое, жесткое, сетчатое, очень больно стукнув  меня
по кончику хвоста, накрыло нас обоих, и прежде, чем я успел сообразить -
что же произошло, я услышал мерзейший голос этой сволочи Пилипенко:
   - Пиздец коту!!! Васька, затягивай сачок поскорей, а то этот  прохин-
дей опять вырвется!.. Он уже от нас раз пять смыливался! Это котяра того
самого жида, который в газеты пишет.
   Ну надо же, гад, подонок, в какой момент подловил!.. Прав  был  Шура,
когда говорил мне: "Ах, Мартын, не доведут нас с тобой яйца до добра..."
   - Затягивай сачок, кому говорю! - орет Пилипенко, и подлец Васька за-
тягивает сачок туго-натуго. И мы с моей рыжей лапочкой оказываемся тесно
спеленутые сетью. Естественно, тут уже не до "врат блаженства" и "жарко-
го оазиса", да и, честно говоря, у меня от испуга и неожиданности просто
нечем было бы "вонзиться в пылающий рай" этой рыжей дурехи,  которая  от
ужаса, кретинка, завопила таким дурным голосом, что если бы я в  другой,
менее экстремальной обстановке, услышал бы от нее такую истерику, у меня
просто вообще не встал бы на нее никогда..
   - Все, бля, - говорит Пилипенко. - Теперь он мой!
   - Кто? - спрашивает Васька.
   Васька с первого раза ни во что не врубается. Редкостный болван!  От-
куда эту дубину стоеросовую Пилипенко себе в помощники  выискал?  Ваську
напарить - проще простого. Он - не Пилипенко. Тот, хоть и  гад,  хоть  и
сволочь, и живодер, но далеко не дурак.
   - Кто "твой-то"? - переспрашивает Васька.
   - А они обеи! И еврей, и его котяра. Они у меня теперь вона где, -  и
Пилипенко хлопает себя по карману. - Захочет свою  животную  взад  полу-
чить? Наше вам пожалуйста. Пришлите полсотни баксов, и кот  ваш.  Я  его
все едино еще раз отловлю. Не хочете платить - я вашего котика в  лучшем
виде в НИИ физиологии представлю. Нехай этот ваш  ебарь-террорист  науке
послужит. Его там распотрошат на составные части, и он еще своим  трупом
миру пользу принесет. Конечно, капусты будет меньше, гроши одни  -  счас
на науку ни хрена не дают, но, как говорится, с худой овцы...
   - Был бы он породистьй, можно было бы яво на шапку пустить, - говорит
Васька. - Гля, какой здоровущий!..
   - А хули толку, что здоровущий? - отвечает ему Пилипенко. - У его вся
шкура спорчена, морда исполосована, уши рваные.  Весь,  куда  ни  глянь,
везде в шрамах. Его даже овчарки боятся! Будешь пересаживать из сетки  в
"воронок", рукавицы надень. И поглядывай. С им только зазевайся - враз в
глотку вцепится!
   И несмотря на унизительность моего сиюсекундного положения,  несмотря
на, честно говоря, заползающий в душу холодок обреченности, чему  немало
способствовали истошные вопли этой рыжей идиотки, прижатой ко мне безжа-
лостными пилипенковсками узами, я не без гордости вспомнил, как два  ме-
сяца тому назад, когда Пилипенко накрыл меня своим гнусным сачком  почти
в аналогичной ситуации, я прокусил ему ухо и разодрал левую руку чуть ли
не до кости. Чем, не скрою, и спасся...
   Он был просто вынужден отшвырнуть меня и броситься к своей машине,  к
этому своему отвратительному "воронку", за аптечкой. При этом он изрыгал
из себя такой чудовищный мат, которого я не слышал даже от  своего  Шуры
Плоткина, когда тот схватил триппер на одной, как он говорил,  "оччччень
порядочной замужней женщине"...
   - Так что ты с ним поосторжней, - говорит Пилипенко про меня.
   - Ладно... Учи ученого, - отмахивается Васька. - А с  этой  рыжей  чо
делать? Хозяев не знаем, для лаболатории, вроде, мелковата. Они  просили
крупняк подбирать...