-  Я  -  за,  причем  всеми  четырьмя  конечностями,  -  заявил  сержант,
примериваясь зашвырнуть бутылку в кусты.
   Лейтенант перехватил его руку и отобрал бутылку.
   - Баран ты, Степанов, - сказал  он,  тщательно  обтирая  бутылку  носовым
платком, - обезьяна в погонах. Учишь вас, учишь... Ты бы уж прямо пошел и на
щите расписался: тут, мол, был Степанов по мокрому делу, и тоже  петух...  И
писал бы потом в  Думу  из  зоны:  даешь,  блин,  каждому  пидору  по  мешку
гондонов...
   - Да пошел ты... -  обиделся  Степанов.  -  Тоже  мне,  вождь  и  учитель
нарисовался - хрен сотрешь. Эксперт-криминалист...
   - Ты,  Леша,  не  бухти,  -  примирительно  сказал  лейтенант,  самолично
отправляя начисто вытертую бутылку под ближайший куст. -  Нам  за  это  дело
хорошие бабки обещаны,  и  я  из-за  всякой  лабуды  на  киче  припухать  не
намерен... да и тебе не советую. Тем более, что долго  мы  с  тобой  там  не
протянем - сам ведь знаешь, как эти дела делаются. Так что соберись, дружок,
это тебе не на посту трешки стрелять. С МУРом шутки плохи, а  с  хозяином  и
того хуже.
   - Ладно, не лечи, - вздохнул Степанов, - считай, что осознал.
   Некоторое время  они  молчали,  дымя  сигаретами  и  равнодушно  провожая
глазами со свистом проносившиеся  мимо  машины.  Потом  Степанов  беспокойно
завозился и, цепляясь автоматом, полез наружу.
   - Ты куда? - спросил лейтенант.
   - Отлить  надо,  -  сказал  Степанов.  -  Давление  на  клапан  превышает
критическую отметку. Аида, я угощаю!
   - Что эк, - хохотнул лейтенант, - на халяву можно и отлить.
   Треща кустами, они продрались через подлесок и встали  рядышком  на  краю
канавы,  одинаковым  движением  задвинув  за  спину  свои   короткоствольные
автоматы.
   Обоих слегка покачивало: жара и водка делали свое дело. Правда, жара  уже
спала: дело шло к вечеру, и солнце наконец провалилось в тартарары где-то за
лесом, вплотную подступавшим к шоссе с запада.
   - Сделал дело - гуляй смело, - глубокомысленно изрек лейтенант, сплевывая
окурок в канаву и застегивая галифе.
   - Чего-то мне, Петрович, не по себе, -  возясь  с  пуговицами,  признался
Степанов. - Трясет меня чего-то. Это  ведь  и  в  самом  деле  -  не  трешки
стрелять.
   Лейтенант круто развернулся и пристально посмотрел на напарника. Выглядел
тот и впрямь неважнецки, даже губы побелели. "Вот сука, - подумал лейтенант,
- только этого и не хватало. Ты  еще  заплачь,  гнида".  Вслух,  однако,  он
произнес совсем другое.
   - Баксы, Леша, - проникновенно сказал он, - баксы. Знаешь, сколько за эти
деньги тебе надо на посту корячиться? Ты посчитай на досуге,  подумай.  И  о
том еще подумай, падла, - зашипел он вдруг, схватив сержанта за  портупею  и
притянув его к себе вплотную,  -  что  с  тобой  будет,  если  вздумаешь  на
попятную. Я тебя сам схороню, в этой самой трубе,  -  кивнул  он  в  сторону
смутно белевшего сквозь траву края кульверта, - вместе с  клиентом  схороню,
понял?!
   Напоследок крепко встряхнув ни с того  ни  с  сего  раскисшего  сержанта,
лейтенант отпустил портупею и, не оглядываясь, напролом двинулся  к  машине,
слыша, как Степанов тяжело вздыхает и трещит ветками позади. Он  хотел  было
остановиться и сказать сержанту что-то еще, но  тут  в  машине  пронзительно
запищал зуммер. В три прыжка добежав  до  автомобиля,  лейтенант  вскочил  в
кабину и сорвал с подставки трубку радиотелефона.
   - Шестой на связи, - успел бодро отрапортовать он,  прежде  чем  до  него
дошло, что зуммер продолжает пищать.
   - Твою мать, - с чувством сказал лейтенант и, не глядя швырнув трубку  на
сиденье, схватил лежавший на  приборном  щитке  сотовый  телефон.  Некоторое
время он молча слушал, сузившимися  глазами  глядя  в  сторону  видневшегося
сквозь занавес березовых ветвей шоссе. - Вас понял, - сказал он  наконец.  -
Приступаю.
   В открытой дверце со стороны водителя вопросительно маячило лицо сержанта
Степанова, похожее в сгустившихся сумерках на бледную луну.
   - Все, Леша, - сказал этому лицу лейтенант,  -  понеслась.  Через  десять
минут он будет здесь.
   Перегнувшись назад, он достал с заднего сиденья фуражку и полосатый  жезл
с подсветкой.
   - Заводи, - скомандовал  он,  и  патрульная  машина,  взревев  изношенным
двигателем, выкатилась из кустов и замерла на обочине шоссе.
   Двенадцатилетний  "опель-аскона"  явно   просился   на   свалку.   Сквозь
покрывавшую мятые  крылья  серебристую  краску  явственно  проступали  пятна
ржавчины, передний бампер бессильно отвисал книзу, как слюнявая губа идиота,
а изъеденный коррозией низ кузова напоминал причудливую  бахрому.  В  правом
верхнем углу лобового стекла красовался большой "паук", и во время  движения
вся эта конструкция натужно скрипела и дребезжала, грозя вот-вот развалиться
и остаться посреди шоссе грудой ржавого, ни на что более не годного  железа.
Это самоходное некротическое явление неизменно вызывало у всех  встречных  и
поперечных улыбки, в которых были и жалость, и  презрение.  Иногда  на  него
показывали пальцем.
   Тем не менее, двигатель этой развалюхи урчал ровно и  мощно,  и  повороты
она брала, не снижая скорости.  Процесс  разложения  явно  не  пошел  дальше
кузова.